Сергей Фудель
Воздух Церкви


ВОЗДУХ ЦЕРКВИ

Сердце - это орган чувствования, ощущения. Святые учат, чтобы мы ещё здесь, в этой земной жизни, ощущали свою «жизнь вечную», своё «утешение», идущее от Духа-Утешителя.

Жить в вере - это и значит стремиться жить в ощущении жизни вечной. Если нет такого света этого ощущения, то жизни веры, по существу, ещё и нет, или она бродит в сумерках, в «окамененном нечувствии», как мы читаем в вечерних молитвах. Епископ Игнатий Брянчанинов, вспоминая слова мироносиц: «Кто отвалит нам камень от двери гроба?» -пишет: «Камень этот - недуг души, которым хранятся в неприкосновенности все прочие её недуги и которые святые отцы называют "нечувствием"».

Искать «всегда и везде» нам нужно ощущения покаяния и предощущения любви. Нам нужно искать Христа, а не опять-таки самих себя в какой-то духовной сладости. Утешение же в руках Божиих, и, конечно же, сердце наше воздыхает о Нём.

При умножении скорбей моих в сердце моем, утешения Твои услаждают душу мою (Пс. 93, 19).

Если нет покаянного подвига («скорбей»), нет и утешения (в чём же, собственно, утешать?) Но если нет подвига, нет и христианства.

Нельзя домогаться утешения (хотя его можно смиренно желать), но надо «домогаться» христианства, то есть покаяния и любви, и тогда непреложно получишь всем сердцем ощущаемое утешение.

Бытие Святой Церкви есть тайна, нам не вполне открытая: нашими глазами не может быть явно зримо Тело Христово, мы могли утверждать, что для того, чтобы быть в Церкви, надо быть в истине, в Святыне Божией, но кто именно в данный момент состоит и кто не состоит в ней, - мы не знаем. Поэтому Господь и сказал: «Не выдёргивайте на поле плевел, чтобы вместе с ними не выдёргивать пшеницу». Это надо понимать прежде всего в том смысле, что сейчас я, и ты, или она - плевелы, а через час и я, и ты и она можем стать пшеницей, или, как сказал святой Ириней Лионский, «человек сам для себя есть причина того, что он делается иногда пшеницей, иногда соломою».

Любовь к людям не отрицает пустыни и, может быть, каждому человеку необходима хоть маленькая пустыня для укрепления любви.

Рядом с никогда не умирающей жизнью Христовой Церкви, в церковной ограде всегда жило зло, и на это надо иметь открытые глаза, надо всегда знать, что рука предающего Меня со Мною за столом (Лк. 22, 21). Иоанн Златоуст не боялся осознать и говорить о духовной болезни своей местной Церкви. Иоанн Кронштадтский говорил: «Не узнав духа убивающего, не узнаешь Духа Животворящего. Только по причине прямых противоположностей Добра и Зла, жизни и смерти, мы узнаём ясно и ту, и другую».

А для Церкви теперь такое время, когда особенно важно, чтобы зрение христиан было ясное, чтобы они могли «узнать и ту, и другую».

Блаженный Диадох так пишет о необходимости особой заботы в отношении наших невольных, иногда для нас неведомых грехов. «Если мы не будем достаточно в них исповедоваться, то во время исхода нашего страх неопределённый найдем в себе. А нам, любящим Господа, надлежит желать и молиться, чтобы в то время оказаться непричастным никакому страху: ибо кто тогда будет в страхе, тот не пройдёт свободно мимо князей адских, потому что боязливость души они считают за признак соучастия её в их зле, как это в них самих и есть» (Добротолюбие, т. 3).

Человек может не нарушать своей православное™, то есть своего благоговения перед Церковью, если он, встретившись с той или иной ошибкой того или иного святого, осознает эту ошибку. Но он нарушит своё православие, если будет намеренно эти ошибки искать.

Слово «подвиг» имеет корнем «двиг», то есть движение. Подвиг есть всего только движение к Богу. Вот почему на утренних молитвах мы каждый день так просто и обыденно говорим: «И на дела Твоя подвизаюся (то есть двигаюсь) милосердием Твоим». И каждый, кто делает хоть малейшее дело Господне, двигается к невечернему дню Божию.

Благодать действует в свободе человека и свобода в благодати, они, по выражению епископа Феофана Затворника, «взаимовход-ны».

Свобода человека выражается в его самоопределении к Богу, которое благодаря первородному греху неизбежно принимает форму борьбы за своё спасение от греха, форму подвига. Подвиг есть акт человеческой свободы, определивший себя к Богу. Но если свобода и благодать «взаимовходны» и «неразлучны», то, очевидно, при оскудении подвига «оскудевает» и благодать, - удаляется от ленивого раба. Наличие в данный момент в человеке дара той или иной благодати удостоверяется не документом, но истинным присутствием в нём благодатного огня.

Соборность - это единство христиан в святом Теле Христовом. «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18,20). Соборность - это богочеловеческое единство любви, то есть Церковь. Церковь есть именно соборность, собор (сбор) учеников Христовых в «храме Тела Его».

Писать можно много о всех дорогих людях, о всех живущих в памяти сердца. Но не лучше ли замолчать, чтобы они не ушли куда-то дальше, потревоженные, может быть, так сказанным словом? Слишком драгоценна эта память, это несение в себе живых людей.

Именно на этом основано учение Церкви о спасении человека даром, за смиренную веру, а не в виде вознаграждения, как учит Рим. Подвиг есть только обнаружение или признак благой воли - любви к Богу. Духовный труд совершенно обязателен, но всё, что человек обретает, это не его, но Божие, и обретает он не через труд, но по милости Божией. «Хотя бы мы взошли на самый верх добродетели, но спасаемся мы всё же по милости» (святитель Иоанн Златоуст).

Это одна из самых поразительных и самых радостных антиномий христианства.

Благодатное видение-познание есть самый воздух Церкви. Если мы в Церкви, то есть если мы любим, то мы познаём и богословствуем, ибо «любовь рождает знание» Церкви.

Весь мир всегда, ежедневно, ежечасно призывается в Церковь, чтобы весь мир стал Церковью. Но мир - мы видим - хочет остаться самим собой.

Церковному человеку можно, а некоторым и даже нужно насыщать свой ум также и общечеловеческими знаниями, если только они при этом сумеют так жить умом и сердцем, чтобы быть «не знающими ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого» (см. 1 Кор. 2, 2).

Вхождение в духовность даёт человеку осознание условности времени. В духовности начинается тропа Вечности, где «времени больше не будет» (см. Откр. 10, 6). Снимаются какие-то стены, стена, отделяющая и закрывающая моё настоящее от моего прошлого, от любимых умерших, от совместной с ними жизни, от детства, от, казалось бы, давно потерянных сокровищ.

Формализм или, что ещё хуже, ханжество, то есть формализм подсахаренный, не есть христианство, и каждый из нас, уже числящихся христианами, должен проходить этот длинный и узкий путь от нехристианства к христианству, от мёртвых цветов к живым.

Тело Божие в человечестве есть реальность присутствия в мире Бога, и эта божественная реальность невыносима для тёмного спиритуализма.

Если мы совершаем что-либо, например, постимся или богословствуем (иногда очень рьяно) вне голгофского света, то мы в этот момент находимся вне Церкви. «Не любящий брата пребывает в смерти» (1 Ин. 3, 14), а значит, пока «не любит», он не пребывает в Церкви, так как «Церковь Бога Живого» и смерть - несовместимы.

Голгофой создана Церковь, это «цена» её создания, и только этой ценой мы можем входить в неё.

Святость в христианстве это и есть любовь, а нелюбовь - не святость.

Для того, чтобы понять это опытно, некоторым нужно прожить десятки лет, слушая слова отцов, учителей светлейшего подвига. Это корень аскетики, которая и есть - борьба за любовь в себе и в мире.

Богослужение вдохновенно, а мы даже этого слова «вдохновение» боимся, ссылаясь на то, что его любил Пушкин, и оглядываемся на Типикон: есть ли оно в нём. И пришел он (Симеон) по вдохновению в храм (Лк. 2,27).

Святость Церкви не аллегорическая - она живёт в реальных людях или для реальных людей, сколько бы их ни было, хотя бы только «два или три, собранных во имя Мое» (см. Мф. 18,20).

Но входим ли мы в это число «двух или трёх»? Ищем ли мы, как надеялся Хомяков, благодати Святого Духа, воцерковляющей нас, освещающей нас, то есть делающей нас святыми? Знаем ли мы хотя бы о том, что надо молиться о стяжании Святого Духа, то есть и своей святости?

Чем ближе конец жизни, тем сильнее любовь к умершим. Не есть ли это предчувствие встречи? Чувствуешь с радостью не только их, но и обстановку, с ними связанную, какие-то вещи, старое Евангелие и кресло, тропинку в лесу, запах сена, колокольный звон. Ничто, очевидно, не умирает из того, что как-то нужно было человеку на земле, что как-то вело его к Богу.

Все из Него, Им и к Нему (Рим. 11, 36). Если, как сказал Дионисий Ареопагит, «все вещи пред существуют в Боге», то это значит, что всё благое не может и сейчас, и потом, и в будущем не существовать в Боге. Мы всё встретим, - всё тепло земли, очищенное и святое, охватит нас и обнимет, и мы уже никогда не расстанемся с ним. Мы идём не к индийской нирване, но в Дом Божий, в котором будем искать глазами и найдём всех, кого успели полюбить на земле.

Религиозная правда и всегда, а особенно в наше время, может иметь силу только в словах, доказанных жизнью говорящего. Если не доказал, то и не говори. Миру нужны не ораторы и не философы, а святые. «Царство Бо-жие, - сказано нам, - не в слове, а в силе».

Только в этом свете понятен пост. Пост -начало преодоления «слишком человеческого», начало одоления ограниченности естества для введения его в безграничность, для его благоухания Вечностью.

Ради того, чтобы мы могли достичь Царствия Небесного, положен огромный труд Господа нашего Иисуса Христа, Сына Человеческого и Сына Божия; а искуплены мы Его Голгоф-ской жертвой, Его страданиями. Его кровь, пролитая на Голгофе, даёт нам жизнь вечную, - если, конечно, мы этой жизни хотим.

Для постоянства бытия в Церкви необходимо постоянство покаяния. Вот с какой стороны проливается свет на необходимость для всех постоянной покаянной молитвы. «Согрешил на Небо, и пред Тобою, Господи; прими меня в число наемников Твоих».

Мы можем на людей злобиться, перед ними гордиться, на них дышать похотью; в этом трояком зле мы умираем. И мы можем любить человека, смириться перед ним и взирать на него чистым оком. И, когда это в нас совершается, мы вдруг познаём, что каждый человек - это «нерукотворный образ», за которым стоит Сам Христос. Практика христианской жизни поэтому и сводится к тому, чтобы между мной и каждым человеком всегда стоял Христос... Надо видеть людей только через Христа. Всё в христианстве определяется и проверяется любовью.