А. П. Лопухин
ЖИЗНЬ И ТРУДЫ СВЯТОГО ИОАННА ЗЛАТОУСТА

Глава третья

Св. Иоанн Златоуст
на престоле Константинопольском
(398-404 гг.)

Когда св. Иоанн доканчивал свою пастырскую деятельность в Антиохии, в политическом состоянии мира совершилась важная перемена. В 396 году скончался император Феодосий, который вместе с собою унес в могилу и последние отблески величия Римской империи. У него осталось два сына — Аркадий и Гонорий, и он, чтобы не возбуждать неприязни между ними, а главным образом не считая ни одного из них способным принять на себя все бремя управления громадной империей, притом явно клонившейся к упадку, разделил между ними империю, предоставив Гонорию запад, а Аркадию — восточную ее половину. Оба они были еще люди молодые и притом недостаточно щедро наделенные от природы для того, чтобы с достоинством и успехом проходить возложенное на них трудное служение.

Неудивительно поэтому, что действительными правителями государства были не они, а окружающие их приближенные, среди которых первенствующее место занимали: на западе знаменитый полководец Стилихон, а на востоке не менее знаменитый царедворец евнух Евтропий. Последний, выйдя из рабского состояния благодаря разным случайностям и особенно своему природному уму, сумел заслужить благорасположение к себе покойного императора Феодосия, перед смертью возлагавшего на него важные поручения, и после его кончины, конечно, сделался главным опекуном молодого Аркадия и действительным правителем государства. Этот евнух и был тем орудием, чрез которое Промысл Божий привел св. Иоанна на кафедру константинопольскую.

Когда, по смерти архиепископа Нектария, возник вопрос о преемнике ему, то разрешить его было нелегко. Положение было весьма важное, и потому немало заявлялось притязаний на него. Аркадий не знал, что делать и кого предпочесть. Тогда выручил его из затруднения Евтропий. Как человек, не чуждый религиозности, он интересовался церковными делами и в бытность свою в Антиохии не преминул послушать знаменитого антиохийского проповедника. Иоанн произвел на него своими проповедями сильное впечатление, и теперь Евтропий и подсказал императору, как было бы хорошо для церкви столичного города его империи иметь во главе своей такого знаменитого пастыря. Аркадий согласился, и немедленно областеначальнику востока Астерию дано было тайное поручение взять и привезти Иоанна в столицу. Распоряжение было неожиданное и для Иоанна, и для антиохийского народа, и исполнить его было не легко. Антиохийцы ни за что не согласились бы добровольно расстаться со своим возлюбленным пастырем, а всякое насилие повело бы к мятежу. Поэтому дано было распоряжение взять Иоанна хитростью, что и сделано было Астерием, который, вызвав Иоанна за город как будто для совместного поклонения мощам св. мучеников, приказал взять его в колесницу, которая и помчалась в Константинополь. Смиренный пастырь, узнав о действительной цели его вызова за город, конечно, погоревал, бросая прощальный взгляд на родную Антиохию, где он так много трудился для блага своего возлюбленного народа; но, послушный Промыслу Божию, вполне примирился с этим обстоятельством и спокойно приближался к царствующему граду. Император милостиво встретил знаменитого пастыря и, чтобы придать больше торжественности и блеска его хиротонии, вызвал для этого многих епископов, которые во главе с патриархом александрийским Феофилом и рукоположили Иоанна 26 февраля 398 года в сан архиепископа константинопольского.

Теперь Иоанн не был уже простым пастырем-проповедником провинциального города. Он был архиепископом столицы, патриархом царствующего града, восседал на престоле второго Рима. Положение его было весьма высокое, но вместе с тем и трудное. Церковь константинопольская, основанная по преданию св. ап. Андреем, пережила много превратностей и со времени возведения Византии в степень столицы восточной империи приобрела великое, первенствующее на Востоке значение. Она в действительности была средоточием церковнорелигиозной и духовной жизни всего Востока. Но вследствие именно такого положения она сильнее всего и обуревалась различными веяниями. В столице находили себе приют и опору всевозможные лжеучения, которые быстро прививались среди легкомысленного, преданного наслаждениям населения, и приверженцы которых умели находить себе доступ даже к императорскому двору. Вследствие этого бывали времена, когда лжеучение, особенно арианство, нагло торжествовало свою победу в столице, угрожая совершенно вытеснить православие.

Так именно было еще недавно, при Григории Богослове, который, прибыв в Константинополь, с прискорбием видел, что все важнейшие четырнадцать церквей столицы находились в руках ариан, и православие ютилось только в одной домовой церкви, которая под его благотворным пастырством сделалась источником восстановления, или воскресения, православия. Но хотя православие было восстановлено, однако влияние лжеучения было так велико, что и этому великому архиепископу-богослову трудно было пасти столь распущенную и в духовном, и в нравственном отношении паству, и потому он вскоре по возведении его в сан архиепископа отрекся от этого высокого сана.

Преемником ему был избран Нектарий — из светских придворных сановников. Этот иерарх отличался благочестием, но он был слишком слаб для столичной кафедры, и хотя его правление было ровным и спокойным, однако все ясно чувствовали, что на престоле столицы требуется иной пастырь, который имел бы достаточно мужества для того, чтобы не только умолять, но и запрещать, и вообще показывать твердость церковной власти, когда потребуют того обстоятельства. У Нектария не было такого мужества, и потому после него столичная церковь осталась в довольно неустроенном состоянии. Народ, всецело преданный наслаждениям и страстям, не уважал своих пастырей, а последние, не исключая и епископов, вели также совершенно мирскую жизнь.

Все это глубоко поразило и огорчило Иоанна. Если он в Антиохии видел так много недостатков и пороков, с которыми и вел непримиримую борьбу, то там это были недостатки неразумной паствы, которая нуждалась во вразумлении со стороны пастырей; а здесь и сами пастыри требовали не меньших вразумления и наказания. И св. Иоанн сразу понял, на какое трудное и ответственное место поставлен он Промыслом. Еще в юности он сознавал всю высоту и тяжесть епископского служения и потому-то и уклонился от него, скрывшись от своего друга Василия. Теперь, помимо своей воли оказавшись на кафедре первенствующей церкви, он еще более мог убедиться в этом. Но теперь он уже не избегал тяжести своего служения. Напротив, поставленный на столь высоком и трудном месте, он как истинный пастырь церкви порешил показать себя достойным своего звания и мужественно вступил в отправление своего многотрудного служения.

Первым его делом было показать себя своей новой пастве в качестве пастыря-учителя. Этого от него ожидал более всего и народ, знавший о его блистательном красноречии и предвкушавший великое удовольствие — послушать знаменитого проповедника. И действительно, первые беседы св. Иоанна в Константинополе собирали бесчисленное множество народа, и архипастырь мог радоваться такому усердию его паствы к слушанию слова Божия. С боговдохновенною силою из уст его лились золотые слова назидания и истолкования слова Божия, слушатели приходили в неописанный восторг, и своды храма оглашались шумными, часто неистовыми рукоплесканиями и всевозможными знаками одобрения. Подобные знаки одобрения Иоанн порицал еще в Антиохии, видя в них проявление суетности человеческой; не мог сочувственно относиться к ним и теперь. Но его огорчение становилось тем сильнее, по мере того как он убеждался, что эти шумные одобрения здесь были еще менее знаком проникновения слов назидания в душу слушателей, чем среди антиохийского народа, и, напротив, это было лишь доказательством крайней суетности его новой паствы, не отличавшей церкви от театра. Слушателям, очевидно, нравился блеск красноречия проповедника, а не сила назидательности его слов. Поэтому он порешил выступить еще энергичнее, чем в Антиохии, на борьбу с подобной распущенностью и в своих беседах неоднократно умолял своих слушателей оставить эту привычку и слушать назидание в тихом безмолвии и сокрушении сердца. «Слушайте меня спокойно, — говорил он неоднократно, — я умоляю вас об этом, и, если угодно, постановим с сегодня за правило, чтобы никто из слушателей не позволял себе прерывать проповедника... Делайте, как я прошу вас, и вы найдете здесь источник блага и школу мудрости. Когда даже языческие философы вели рассуждения пред своими учениками, то последние слушали их, не прерывая рукоплесканиями. Проповедывали и апостолы, и мы нигде не читаем, чтобы их прерывали шумными рукоплесканиями. Иисус Христос беседовал с народом на горе, и когда Он говорил, не раздавалось никаких кликов. Нет ничего пристойнее для церкви, как тишина и скромность. Шум и клики пристойны театру, баням, общественной площади, светским церемониям. Изложение наших догматов требует спокойствия, сосредоточенности, этой тихой пристани для защиты от бурь. Подумайте об этом, я вас прошу, я вас умоляю... Установите такое правило и будете делать все лишь для славы Божией» [21].

Но дурная привычка была так сильна в столичном населении, что ее трудно было побороть, и св. Иоанн, не ограничиваясь учительством, порешил показать пред лицом этой распущенной паствы пример строгости на самом себе. Чем распущеннее паства, тем строже должен быть пастырь, и св. Иоанн, ревнуя о спасении вверенных его попечению душ, отдался пастырской деятельности до полного самоотвержения и забвения о самом себе. Самое положение архиепископа константинопольского требовало от него широкой общественности, богатого гостеприимства и постоянного участия на пиршествах по приглашению знати. Такая жизнь, конечно, отнимала много времени, которое могло бы пойти на пастырское служение, и потому св. Иоанн нашел необходимым сразу поставить себя иначе и, отказываясь от всяких приглашений, повел жизнь отшельника, который не придавал никакого значения своим собственным потребностям, принимал самую скудную пищу и притом всегда наедине, и все сбережения, остававшиеся от доходов, стал употреблять на дела милосердия и благотворительности.

Двери его дома были всегда открыты — но не для тех праздных честолюбцев, которые приглашением архиепископа на свои пиршества или посягательством на его гостеприимство только тешили свою суетность, а для тех труждающихся и обремененных, которые действительно нуждались как в духовной, так и телесной помощи. Будучи другом и попечителем бедных в Антиохии, св. Иоанн остался таковым и на престоле константинопольском. Столица, блистая богатой пышностью своих палат и дворцов, в действительности заключала в себе еще больше вопиющей бедственности, чем Антиохия, и архипастырь хотел помочь этим бедствующим членам своей паствы. Архиепископская кафедра обладала весьма значительными средствами, и эти средства, еще более увеличив их своей до крайности скромной жизнью, св. Иоанн стал обращать на благотворительные учреждения. До него на все столичное население было только четыре богоугодных заведения, которые притом содержались скудно и неисправно. Св. Иоанн, побуждаемый своим пастырским попечением, приведя в порядок и благоустройство прежние заведения, стал устраивать новые, и вокруг церкви Божией, как плоды христианского человеколюбия, стали быстро возникать всевозможные богоугодные заведения, где могли находить себе приют и убежище все больные и немощные, все отверженные, обреченные человеческим жестокосердием на бедствия и гибель. И вся деятельность св. Иоанна направилась главным образом на поддержание этих богоугодных заведений. В своих беседах он то и дело обращался к своим слушателям с призывом к пожертвованиям на благотворение, и из его златословесных уст раздавались боговдохновенные речи, в которых милостыня восхвалялась как величайшая добродетель, как такая, которая более всякой другой открывает доступ к Небу и его райским радостям. Слова его не оставались бесплодными. Благотворительность весьма оживилась в Константинополе, и было немало таких богатых людей, особенно вдов, которые, жертвуя все свое состояние на дела благотворения, сами поступали в богоугодные заведения и служили больной и немощной братии. Такой успех весьма радовал великого пастыря, и он мечтал даже о том славном времени, когда всякая бедственность прекратится в его пастве и все будут жить в том счастливом братском взаимообщении, в каком жили первенствующие христиане в Иерусалиме [22].

Но благотворительность была лишь одной стороною пастырской деятельности св. Иоанна Златоуста. Еще более, чем телесные нужды, от архипастыря требовали попечения нужды духовные, нравственные, без удовлетворения которых не могла приносить надлежащей пользы и сама благотворительность. Как Антиохия, так еще более Константинополь был городом, в котором население было чрезвычайно смешанным. Хотя христиане преобладали числом, но в обыденной жизни еще сильно давало о себе знать язычество, проявлявшееся во всевозможных суевериях. Рядом с язычниками жили и евреи, продолжавшие вести если не открытую, то подпольную борьбу против церкви, и, наконец, в самой церкви постоянно происходили волнения, производимые различными ересями и расколами. Вся эта смесь племен и верований до крайности затрудняла деятельность пастыря, а к этому присоединялись еще и другие, чисто общественные язвы. Императорский двор далеко не представлял собою воплощения добродетелей, которых по преданию привыкли ожидать от него в провинции. Вместо того, чтобы быть образцом и семейных и общественных добродетелей, он скорее был источником всякого нравственного тлена, который заразительно действовал и на все окружающее общество.

Безумная роскошь двора заставляла подражать ей и окружающих сановников, которые поэтому предавались самому бесстыдному хищничеству, ложившемуся тяжелым бременем на народ. Иоанн, всецело преданный попечению о бедных, был глубоко возмущен таким неразумием и громко вопиял против него в своих беседах.

«Такая безумная роскошь, — говорил он, — непристойна христианам. Для чего, скажи мне, ты носишь шелковые одежды, ездишь на златосбруйных конях и украшенных лошаках? Лошак украшается снизу; золото лежит и на покрывале его; бессловесные лошаки носят драгоценности, имея золотую узду; бессловесные лошаки украшаются, а бедный, томимый голодом, стоит при дверях твоих, и Христос мучится голодом! О, крайнее безумие! Какое оправдание, какое прощение получишь ты, Христос стоит пред дверьми твоими в виде бедного, а ты не трогаешься?» [23].

Наконец и богатые и бедные были все заражены страстью к театрам и общественным увеселениям, и дело доходило до того, что в случае каких-либо чрезвычайных представлений церкви пустели, а театры переполнялись безумно ликующими толпами. Святитель горько оплакивал такое увлечение, строго обличал неразумных, и находил себе великое утешение в том, что его беседы нередко производили потрясающее впечатление, так что народ раскаивался пред ним в своих безумных увлечениях.

Если великого святителя огорчали грехи и нравственные недостатки народа, то тем более он скорбел при виде нравственного упадка среди тех самых, кто притязал на достоинство избранных членов церкви. Если даже иные епископы, как сказано было выше, вели жизнь скорее приличную светским лицам, чем духовным, то тем более это было заметно среди низшего духовенства. Оно предано было миру и всем его прелестям, и притом иногда в таких формах, которые не могли не возмущать нравственного чувства. Особенно сильное негодование святителя возбуждал широко распространенный в то время обычай сожительства духовных лиц с девственницами. Обычай этот вытек из доброй цели. Среди духовенства того времени начало распространяться убеждение, что жизнь безбрачная более пригодна для пастырей, давая им больше свободы от мирских забот для пастырской деятельности, и действительно многие из священников и других членов духовенства жили безбрачными, преимущественно в иноческом сане.

В видах боготворения многие принимали к себе в дом для воспитания бедных сирот, которые впоследствии также принимали обет девства. Так как правильно устроенных женских монастырей еще было очень немного, то эти воспитанницы, и придя в возраст, продолжали жить у своих воспитателей, и этот обычай мало-помалу привел к тому, что и помимо воспитательных целей девственники и девственницы сожительствовали под одной кровлей, как братья и сестры. При строго нравственном настроении такое сожительство не могло бы представляться особенно предосудительным, хотя оно уже было предметом обсуждения на соборах и запрещено было как непристойное; но легко представить себе, в какое безобразное явление мог выродиться этот обычай в столице с ее соблазнами и нравственным тленом. И действительно, такое сожительство было явлением крайне непристойным, бросавшим весьма нелестный свет на все духовенство. Нужно было искоренить его, чтобы поднять самое достоинство и влияние пастырства, и святитель начал беспощадно преследовать это незаконное сожительство и написал против него две большие книги, в которых с необычайною яркостью изобразил как самый обычай, так и те непристойности, в которые он повергает сожительствующих [24].

Зло пустило уже глубокий корень, и его трудно было искоренить сразу; но святитель не щадил усилий, и ему удалось в значительной степени очистить свою церковь от этого гнусного явления. Чтобы дать образец истинной иноческой жизни в мире, он заботился вместе с тем о возвышении и благоустроении женских монастырей. Монастыри существовали и до него, но они не столько были местом молитвы и спасения, сколько просто убежищем для лиц, наскучивших суетою мирской жизни и искавших себе приятного отдыха там — без нарушения связей с миром. Св. Иоанн подверг монастыри коренному преобразованию. Он лично расспросил всех проживавших там монахинь, и когда убеждался, что какие-то из них находились там не для спасения своей души, а по примеру своих светских подруг продолжали более помышлять «о банях, благовониях и нарядах, чем о посте и молитве», то он советовал им лучше возвратиться в мир, так как монастыри должны быть исключительно местом молитвы, поста и покаяния.

Эта строгость привела к тому, что монастыри действительно очистились от своих недостойных членов и наполнились лицами, которые искренно жаждали найти покой своим душам от окружающей мирской суеты и всецело посвятить себя на служение Богу и ближним. Радость св. Иоанна была тем большей, когда в очищенные и преобразованные им обители стали поступать поистине святые, избранные души. На голос святителя стали стекаться в них даже знатные и богатые вдовы, которые посвящали и свою жизнь, и все свое состояние на служение немощной братии. Чтобы иметь более возможности послужить труждающимся и обремененным членам христианского братства, эти знатные вдовы чаще всего поступали в должность диаконисс, в обязанности которых входило, кроме того, давать наставление оглашаемым женского пола, приготовлять их к крещению, руководить первыми их шагами в возрожденной жизни, а также нести различные обязанности и служения в церкви преимущественно по отношению к женскому полу и детям.

Служение было весьма нелегкое, и тем больше чести тем благочестивым женщинам, которые, пренебрегая всеми трудностями, принимали на себя служение и доблестно несли его до конца своей жизни. Многие из диаконисс прославились своим самоотвержением, и во времена Златоуста особенно известны из них были: Никарета, весьма знатная девица из Никомидии, посвятившая себя на служение Богу с самой своей юности, Сильвина, благородная отрасль царей мавританских, Пентадия, вдова знаменитого, но несчастного полководца Тимасия, и особенно благородная Олимпиада, которая, рано овдовев, всю свою жизнь и все свое огромное состояние (на которое неудачно притязал император Феодосий) посвятила на служение церкви. Эти благочестивые жены-диакониссы составляли главную опору великого святителя в его пастырских попечениях о духовном и материальном благосостоянии его паствы.

Борясь с нравственными настроениями своей церкви, св. Иоанн вместе с тем должен был стоять и на страже православия от нападений раскола и ереси. В его время немало смущали совесть народа новациане, которые с Запада перенесли свое учение на Восток и нашли себе убежище в Константинополе. Они с наглостью заявляли притязания на то, что только у них сохраняется истинное учение и чистая жизнь, и себя считали исключительно истинной церковью, как не терпящей нечистых членов. Это дерзкое самовосхваление глубоко возмущало святителя, и он с пламенным негодованием опровергал их. «Какая гордость, — говорил он, — какое безумие! Вы, будучи людьми, выставляете себя безгрешными? Скорее можно утверждать, что море может быть без волн; но как волны не перестают двигаться на море, так и грехи не перестают действовать в нас» [25].

Еще более озадачивало Иоанна другое зло — арианство. Хотя оно в это время уже не имело такой силы, как во времена Григория Богослова, когда все церкви столицы были в руках ариан, однако по окраинам столицы ариане были еще сильны и не упускали случая, чтобы заявить о своем существовании. Особенно они вносили смуту своими торжественными религиозными процессиями, сопровождавшимися громким пением богохульственных арианских гимнов. В этих процессиях из любопытства или невежества принимали участие и многие из православных, становясь таким образом участниками арианского нечестия. Это не могло не заботить великого святителя, и он, чтобы отвлечь православных от участия в арианских сборищах, нашел необходимым устраивать подобные же процессии с священными песнопениями и для православного народа. В этих православных процессиях приняла участие даже императрица Евдоксия, которая за свой счет снабжала народ свечами. К несчастью, процессии эти повели к беспорядкам. Столкнувшись, православная и арианская процессии не могли не возбуждать взаимного раздражения, ариане дерзко бросали в православных камнями, так что в последовавшем смятении было ранено и даже убито много людей и с той и с другой стороны, и одному из царедворцев императрицы, евнуху Врисону, была пробита камнем голова.

Это печальное обстоятельство вынудило правительство запретить подобные процессии по улицам. Но святитель, придававший высокое религиозно-нравственное значение духовному пению, как одному из лучших средств для внедрения христианства в жизнь христиан, стал чаще устраивать для этого богослужебные собрания, и особенно ему нравились всенощные бдения, проходившие наподобие христианских собраний первых веков.

«Ночь, — говорит он, — создана не для того, чтобы всю ее проводить во сне и покое: доказательством этого служат ремесленники, торговцы и купцы. Церковь Божия встает в полночь. Вставай и ты и созерцай хор звезд, это глубокое безмолвие, эту безграничную тишину. Преклонись пред Провидением твоего Господа. Во время ночи душа более чиста, более легка, она с меньшими усилиями поднимается выше; самая тьма и это величавое безмолвие располагают ее к созерцательности... Что было целию Спасителя, когда Он проводил ночи на горе, как не то, чтобы дать нам пример для подражания? Ночью изливают благоухания растения, и душа твоя более воспринимает небесную росу. Что днем сожжено солнцем, то освежается и оживает ночью» [26].

Такие назидания имели полный успех, и народ приучился к ночным богослужебным бдениям и полюбил их. Правда, столичное население было изнежено и не могло выносить особенно продолжительных служений, и благостнейший святитель не преминул проявить отеческое снисхождение к своей немощной пастве и составил особую литургию, которая с того времени сделалась лучшим достоянием всего православного мира и доселе совершается в православной церкви, нося имя своего великого составителя [27].

Благоустроив внешнюю и внутреннюю жизнь константинопольской церкви, святой Иоанн затем направил свои усилия к распространению истины веры Христовой и среди тех, которые еще сидели во тьме и сени смертной. Хотя язычество в сущности было сломлено и с погибелью Юлиана Отступника потеряло последнюю свою опору, однако искра жизни в нем все еще теплилась и по временам даже вспыхивала зловещим пламенем... Последователи Юлиана и ученики различных языческих софистов — вроде Ливания — не хотели расстаться со своей мечтою о восстановлении язычества, и до какой степени была живуча эта мечта, показывает то замечательное явление, что среди язычников широко распространено было убеждение, в силу которого старые боги должны были вскоре ожить и восторжествовать над Христом.

Языческие оракулы распространяли среди народа будто бы древнее предсказание, что все успехи христианства, как происходившие вследствие волхвований св. Петра, главного обольстителя мира, должны будут закончиться с четвертым веком, и 400-й год должен ознаменоваться постыдным падением христианства и полным торжеством язычества [28].

Темные массы, склонные ко всему таинственному, не без волнения ожидали конца века. К счастью, сыновья Феодосия были одушевлены религиозною ревностью, и особенно на Западе Гонорий своими энергичными мерами по подавлению и искоренению язычества в значительной степени рассеял нелепые мечты его приверженцев.

На Востоке язычество пользовалось большей свободой, и в Сирии продолжали беспрепятственно совершаться даже сладострастные и маиюмские празднества, названные так по имени одного языческого капища близ Газы. Эти празднества — наследие древних культов Ваала и Астарты — не раз подвергались запрещению. Они были запрещены Константином Великим, но Юлиан вновь восстановил их; Феодосий опять наложил запрет, но его слабый сын Аркадий, убоявшись ропота сирийцев, вновь дозволил их, и эти соблазнительные торжества стали опять совершаться с безобразной откровенностью. Св. Иоанн Златоуст восставал против них, еще будучи пресвитером в Антиохии; но теперь, в качестве архиепископа столицы, он не приминул нанести решительный удар этой гнусности, и под его несомненным влиянием маиюмские празднества были запрещены.

Этот случай дал повод архиепископу обратить особое внимание на Финикию, которая продолжала оставаться одним из главных оплотов язычества. Было печально видеть, что почти у самого подножия знаменитых престолов Антиохии и Александрии, и притом в пределах земли Обетованной, главным образом ютилось язычество, уже изжитое в других местах. И святитель снарядил особую миссию для искоренения там язычества и не переставал глубоко интересоваться этим делом до самой своей кончины.

Но взор святителя распространялся еще гораздо дальше и шире. Своим глубокопроницательным умом он понимал, что, хотя язычество и продолжало держаться в дебрях Финикии, но дни его были сочтены, как и дни самого населявшего ее древнего народа. Это население отживало свой век, и на границах известного тогда цивилизованного мира уже двигались громады новых варварских народов, которым принадлежала дальнейшая роль в истории. Поэтому нужно было обратить внимание на эти молодые народы и привести их под иго Христово. Эти народы были варварские, не знали еще блага оседлой жизни, и жилищами их были подвижные кибитки, с которыми они то останавливались таборами, то, снимаясь, вновь двигались целыми ордами, угрожая пограничным областям и городам. Среди этой хаотической массы варваров бродили те силы, из которых должен был образоваться новый мир — на смену старого греко-римского. Другие с ужасом смотрели на эти дикие орды, видя в них страшный бич человечества; но св. Иоанн Златоуст видел в них детей природы, которых нужно было сделать сынами Божьими. Его особое внимание было обращено к скифам, эти суровые сыны Севера, обитали главным образом по берегам Дуная и дальше на северо-восток, в пределах теперешней России. Это были полудикие кочевники, которых поэтому Златоуст и называет «амаксовиями», т. е. живущими в кибитках, и они действительно в то время стояли на самой низкой ступени общественной жизни, были варварами из варваров. Но свирепые видом и варвары по жизни и обычаям, они были добры сердцем, и когда до них дошло благовестие о Христе, то оно затронуло их девственные сердца, и они обнаружили желание принять христианство. Узнав об этом, св. Иоанн быстро снарядил к ним миссию, тем более что можно было опасаться, как бы арианство, широко распространившееся среди готских племен, не коснулось и сердца этого простодушного, не тронутого искусственностью народа. К его великой радости, миссия имела благословенный успех, и таким образом, как свидетельствует патриарх Фотий, именно святой Иоанн Златоуст первым воздвиг алтари истинному Богу среди этих варваров, которые раньше пили кровь человеческую. Народ, суровые воины которого почти не сходили с коней, теперь начал преклоняться пред крестом распятого Христа.

Если верно предположение историков, что скифы были одними из предков русского народа, то какое счастье верить, что первыми семенами веры Христовой русский народ обязан был именно великому святителю, возлюбленному им Златоусту, боговдохновенные творения которого навсегда сделались для него неиссякаемым источником духовного назидания и просвещения.

Святитель обращал пастырское внимание и на других инородцев, например, готов; многие из них жили в самом Константинополе, который подобно Риму прибегал часто к воинской помощи этих полуварваров. Большинство их были еще язычниками, а другие — арианами, и святой Иоанн заботился о спасении и тех и других. Так как готы не знали греческого языка, то он нашел возможность устранить и это препятствие для проповеди. Из самих готов выбрав более достойных лиц, он посвятил их в сан священников и диаконов, и, отведя для них особую церковь во имя апостола язычников Павла, велел им совершать богослужение для своих единоплеменников на их родном языке. Святитель так заботился об обращении этого народа на путь истины, что нередко и сам присутствовал при их богослужении и даже лично преподавал им наставления при помощи искусных переводчиков.

Все эти архипастырские труды святого Иоанна производили в высшей степени благотворное действие. Столица стала приходить в благоустроенность в церковно-религиозном и нравственном отношении. Однако зло настроений проникло так глубоко, что одних назиданий было недостаточно; необходимы были наказующие удары правды Божией, чтобы образумить преданный миру и его прелестям народ. Такие удары действительно не раз постигали Константинополь. Особенно страшным было бедствие, причиненное землетрясением, происшедшим в первые годы правления святителя. От землетрясений в IV веке вообще много страдали города, и известиями о них переполнены летописи современных им писателей. Но это землетрясение было особенно ужасным, какого еще не бывало в Константинополе. Почва всколыхалась, как море, и дома трескались и распадались, погребая под своими развалинами несчастных жильцов.

Вдобавок к этому Босфор вышел из берегов, а злоумышленники осуществляли поджоги с целью скрыть следы своего грабежа и хищничества. Все были объяты ужасом. Императорская семья спасалась бегством, и беспорядок водворился невообразимый.

Среди этого всеобщего смятения и ужаса остался непоколебимым один архипастырь церкви, своим авторитетом заменяя исчезнувшие и растерявшиеся власти. Он восстановил порядок в смятенной столице, ободрил пораженных ужасом, и, когда население понемногу возвратилось в город и успокоилось, он возобновил свои беседы, в которых огненными красками изображал как самое бедствие, так и то нечестие, которым оно было навлечено. Чтобы еще более ободрить народ, св. Иоанн совершил торжественное перенесение мощей св. мучеников в особо устроенный для них храм на противоположном берегу Босфора, в девяти милях от столицы. Перенесение было совершено ночью, и это торжественное шествие многочисленного народа с зажженными свечами, соперничавшими своею яркостью с небесными светилами, и эти восторженные песнопения, раздававшиеся среди ночной тишины, производили глубоко потрясающее и вместе умилительное зрелище. В процессии участвовала сама императрица Евдоксия, которой Златоуст в своей восторженной проповеди и воздал полную дань чести, восхваляя ее религиозную ревность и благочестие. Последующие события показали, что это благочестие отнюдь не было глубоким и не вытекало из внутренних потребностей истинно религиозного сердца; но теперь св. Иоанн искренно радовался и этому внешнему проявлению набожности царицы, пример которой мог благотворно влиять и на всех женщин столицы.

Как ревнитель славы церкви Божией, св. Иоанн Златоуст считал своим долгом строго оберегать те права и преимущества, которые принадлежали ей. Только обладая такими правами, св. церковь и могла с успехом совершать свое просветительное и спасительное дело в мире. Между тем гражданское правительство уже тогда неоднократно заявляло притязания на нарушение или ограничение этих прав и преимуществ, и притом чаще всего по соображениям не столько государственным, сколько личным. Одним из важнейших преимуществ церкви с древнейших времен считалось принадлежавшее ей право убежища. Это право, ведшее свое начало еще от церкви ветхозаветной, было чрезвычайно важно в те времена, когда при господстве самоуправства и грубой силы люди часто могли находить себе убежище от человеческого насилия только у престола Божия, в церкви. И святой Иоанн, как непреклонный защитник слабых и угнетенных, придавал праву убежища великое значение.

Между тем это право все более подвергалось ограничениям, и главным виновником этого был всемогущий в то время евнух Евтропий. Опьяненный достигнутым им всевластием, надменный евнух уже дерзко мечтал со временем захватить самый престол и беспощадно истреблять всех, кого мог считать своими противниками и врагами. Так как многие искали себе спасения от его ярости в церкви, то Евтропий порешил покончить с этим учреждением. Напрасно св. Иоанн Златоуст восставал против этого посягательства на священное право церкви — укрывать беззащитных от злобной ярости людей; евнух, считая притом святого Иоанна своим ставленником, обязанным ему самим своим возвышением на престол константинопольской церкви, настоял на своем, и право убежища действительно было отменено.

Вскоре, однако, случилось событие, которое показало, как непрочно человеческое величие и как необходимо людям иметь себе защитницу в лице церкви. Евтропий своими интригами и дерзкими выходками навлек на себя немилость императора, и положение его поколебалось. А когда он, забывшись до крайности, оскорбил даже императрицу Евдоксию, которая со слезами на глазах и с своими плачущими малютками на руках явилась к императору, прося у него защиты от оскорблений дерзкого царедворца, то судьба его была решена: он был лишен всех своих должностей, и ему угрожала смертная казнь.

Дотоле всевластный царедворец, Евтропий теперь оказался самым жалким и беспомощным человеком. Во всем мире не было у него человека, который бы протянул ему руку помощи и пожалел бы о нем.

Напротив, все радовались падению надменного евнуха, и весть о его падении быстро разнеслась по городу. Пользуясь его беспомощностью, многие готовы были даже до совершения законного правосудия отомстить ему за все причиненные им неправды и насилия, и он был в отчаянном положении. Тогда, подавив в себе гордость, Евтропий обратился к единственной своей защите — св. Церкви и, вопреки состоявшейся по его же настоянию отмены права убежища, искал себе спасения у престола Божия, и он не ошибся. Там встретил его великий святитель, еще так недавно огорченный этим самым Евтропием, и дал ему убежище, из которого не могла его взять никакая сила.

Императрица, пылая мщением, приказала немедленно взять оскорбившего ее евнуха и подвергнуть его заслуженной каре; но когда посланные явились в церковь с целью исполнить это повеление, то, несмотря на их требование, как и на крики разъяренной толпы, требовавшей также головы ненавистного всем Евтропия, святой Иоанн бесстрашно и с сознанием своей власти отказал в исполнении этого требования.

«Вы убьете Евтропия, — произнес он в ответ на крики и требования воинов и толпы, — не раньше, как умертвив меня». Затем он сам отправился к императору и там исходатайствовал помилование злополучному гордецу, судьба которого представляла поразительное доказательство шаткости человеческого величия и грозности правосудия Божия. Все это происходило ночью, и наутро св. Иоанн Златоуст, спасши несчастного царедворца от угрожавшей ему смерти, произнес перед многочисленным народом знаменитую проповедь «на Евтропия евнуха» [29], в которой огненными красками изображалась вся суетность человеческая. Евтропий был сослан, и хотя впоследствии он подвергнут был казни, но в самый момент своего падения он был спасен от кары закона и ярости народа именно всепрощающим великодушием Златоуста.

Это необычайное событие во всем блеске показало ту духовную властность, которою обладал великий святитель константинопольский. Слава его имени и пастырской ревности далеко распространилась за пределы его епархии, и многие стали обращаться к нему за духовною помощью даже из других епархий. Вследствие постоянных смут церковная жизнь во многих епархиях, особенно в Малой Азии, подверглась крайнему расстройству. Во главе церквей стояли большей частью недостойные пастыри, и кафедры занимались лицами, которые добивались их подкупом, — очевидно, для далеко не пастырских целей. Когда жалобы на эти вопиющие злоупотребления достигли Иоанна, то он, благоустроив дела в своей собственной церкви, порешил оборудовать и соседние церкви. С этой целью он в 401 году сам отправился в Малую Азию и, убедившись на месте в крайнем расстройстве церковных дел, принял строгие меры, и несколько епископов, уличенных в явной симонии и недостоинстве, были низложены. В течение трех месяцев святитель занимался благоустроением малоазийских церквей и, только достигнув желанных плодов, возвратился в свою столицу, где уже давно ожидал его преданный народ, жаждавший назиданий и поучений от своего златословесного учителя.

Между тем за время его отсутствия и в самой столице произошли неутешительные события. Пользуясь отсутствием архиепископа, ариане подняли голову, дерзость их была тем сильнее, что во главе их стал известный готский полководец Гайна. Чувствуя, насколько империя зависела от его воинской доблести, он стал предъявлять императору крайне неумеренные требования и между прочим потребовал, чтобы арианам отдана была во владение одна из церквей в самой столице. Император, зная неукротимый нрав варвара, опасался отказать ему, но его выручил из затруднения святой Иоанн, который смело выступил против заносчивого гота, убедил его в несправедливости его требования и настолько повлиял на него своими доводами, что он на время отказался от своего намерения.

Вскоре, однако, его вероломная натура не выдержала, и он, восставши против императорской власти, начал производить грабежи и опустошения, угрожая и самому Константинополю. Царь пал духом и не знал, что делать. Из его царедворцев никто не осмеливался отправиться к Гайне для переговоров и увещаний. Тогда опять выступил Златоуст и, пренебрегая всякою личною опасностью, безбоязненно отправился в лагерь мятежника. Все опасались за жизнь святителя, но духовная сила оказалась могущественнее военной. Узнав в лице царского посланника знаменитого константинопольского архиепископа,

Гайна смирился и даже оказал ему необычные почести. Вскоре Гайна закончил свою мятежную жизнь, и империя избавилась от одного из опаснейших своих врагов.

Но, ревностно повсюду выступая за правду и поборая зло, святитель Иоанн тем самым подготовлял себе множество скорбей, которые, по непреложному слову Христа Спасителя, составляют неизбежную земную награду всем Его истинным ученикам и последователям. Как и естественно было ожидать, его строгие мероприятия по искоренению церковных и нравственно-общественных нестроений и зол должны были вызвать раздражение и вражду против него со стороны тех, которых особенно коснулись эти мероприятия. И прежде всего недовольны были, конечно, те епископы, которые, как незаконно занимавшие свои кафедры, были лишены их. С крайним озлоблением, к какому только способны люди, уличенные в неправде и злоупотреблениях, они начали вести враждебную агитацию против константинопольского архиепископа, обвиняя его в незаконном вторжении в чужие епархии и в разных жестокостях. К ним пристали и другие епископы, которые просто завидовали Златоусту и его огромному влиянию на народ. Один из них, Севериан гавальский, злоупотребив доверием Златоуста, который во время своего отсутствия в столице по делу малоазийских церквей даже поручил ему временное управление своей церкви, старался играть в столице роль второго Златоуста, произнося напыщенные и искусственно сплетенные речи, которые, конечно, походили на беседы святого Иоанна не более, чем кимвал бряцающий на живое и разумное слово, но, однако, нравились многим потому, что в них искусно избегались всякие намеки на грехи и злоупотребления сильных мира сего. Севериан при помощи своих друзей сумел даже проникнуть ко двору и нашел благоволение у императрицы, которой более нравились сладкольстивые речи этого епископа, чем обличения Златоуста. По своем возвращении в столицу св. Иоанн сразу понял всю низость и коварство этого епископа и хотел удалить его из столицы, но Евдоксия упросила его не делать этого, и, таким образом, у самого престола остался один из самых опасных врагов великого святителя. Не нравился Иоанн и другим епископам главным образом потому, что он, вопреки установившемуся обычаю, не развлекал их во время пребывания в столице роскошными обедами, а, всецело занятый важными делами церковно-религиозного благоустроения, встречал их просто и, как казалось им, сухо и надменно. Один из епископов, а именно Акакий верейский, был так недоволен таким приемом, что прямо пригрозил святителю мщением.

Если недовольны были епископы, то тем менее могло быть довольно столичное духовенство. Привыкнув при прежнем архиепископе к полной нестесненности в жизни, оно стало решительно негодовать, когда св. Иоанн, сам прошедший все степени священно-церковного служения и имевший самое высокое понятие об обязанностях пастырей, стал напоминать ему о долге служения и искоренять среди него разные нестроения и злоупотребления — вроде позорного обычая сожительства с девственницами. Недовольство среди духовенства перешло в полное негодование, когда преданный Златоусту архидиакон, прямодушный, но не сдержанный в своих выражениях, Серапион, зная столичное духовенство и видя его противодействие святителю, на одном церковном собрании сказал ему: «Не сможешь, владыка, исправить их, если всех не погонишь одним жезлом».

Выражение это быстро было подхвачено недовольными, которые стали усердно распространять по городу разные хулы и злословия на святителя, обвиняя его в жестокости и человеконенавистничестве. Духовенство особенно недовольно было распоряжением св. Иоанна Златоуста, чтобы благотворители, особенно богатые вдовы вроде Олимпиады, не особенно расточали свои имения, раздавая их духовным лицам, склонным злоупотреблять ими.

Это распоряжение направлено было против одного из самых вопиющих зол, и оно, несомненно, наносило материальный ущерб тем, кто привык извлекать отсюда значительный для себя доход. Недовольные не преминули истолковать это распоряжение в том смысле, будто архиепископ из алчности хотел направить все пожертвования исключительно к себе самому. Разгневаны были и многие монахи, не те истинные подвижники, конечно, которые, отрекшись от мира, созидали свое спасение в пустыне, оплакивая грехи свои и своих ближних, а те лицемеры, которые под маской монашества хотели лишь удобнее достигать своих далеко не ангельских целей и праздно жительствовали по городам и в самой столице. Такие ложные иноки всячески поносили архиепископа, называя его тяжелым и гордым, жестоким и высокомерным. Злословие не замедлило выродиться в клеветничество, и недовольные стали распространять по городу разные оскорбительные для архиепископа нелепости, утверждая, что, если он обедает постоянно один и никогда не принимает приглашений на обеды от других, как это делали прежние архиепископы Константинополя, то это все происходит от его нелюдимости и разных пороков. Стоустая молва не брезговала распространять и эту клевету, хотя всем было известно, что св. Иоанн удалялся от общественных пиршеств просто по слабости своего желудка, расстроенного некогда суровым подвижничеством в пустыне. Если так относились к святителю клирики, то тем более, конечно, должны были вторить им знатные, развращенные классы столичного населения, которые более всего подвергались обличениям со стороны святителя, не перестававшего греметь против них с церковной кафедры с беспощадностью неподкупного судии.

Они обвиняли его даже в возбуждении низших классов народа против высших, бедных против богатых, и во всяком случае им совсем не нравился архиепископ, который вместо того, чтобы пиршествовать с богатыми, предпочитал общество бедных и больных, труждающихся и обремененных. Но более всего недовольны были им дамы высшего столичного общества, изысканные наряды которых находили себе в Иоанне неумолимого обличителя, и это были самые опасные враги. Всякое неприятное им слово св. Иоанна они с чисто женской способностью преувеличивали и раздували, и когда он обличал их, например в безумной роскоши, для удовлетворения которой мужья их должны были разорять и грабить народ, укорял их за то, что они искажали образ Божий, румянясь наподобие Иезавели и подводя себе глаза сурьмой наподобие египетских идолов, то это было больше, чем они могли стерпеть, и между ними пошла злонамеренная молва, что в этой ситуации святитель метил даже не в них, этих знатных дам, а гораздо выше — в саму августейшую императрицу Евдоксию, до сведения которой и не преминули довести все слышанное в преувеличенном виде.

Такие наговоры и клевета не могли мало-помалу не охладить и самой императрицы к святому Иоанну, тем более что она и сама — при своей крайней распущенности, алчности и суетности — не могла не чувствовать, что поистине речи архиепископа иногда весьма близко обличали и ее саму, так как она в действительности была источником и заразительным примером той пагубной страсти к безумной роскоши со всеми ее печальными последствиями, какой страдало все высшее константинопольское общество.

И вот мало-помалу вокруг великого святителя накоплялись тучи злобы, ненависти и клеветы, которые рано или поздно должны были разразиться над его священною главою. Иоанн знал об этом, но по своей доброте, всецело уповая на Промысл Божий, не обращал никакого внимания на козни своих врагов.

Между тем они не дремали, и между ними, к несчастью, оказался такой влиятельный иерарх, как Феофил александрийский. По своему положению он был одним из самых влиятельных и богатых иерархов во всем христианском мире, но он был до крайности горд и честолюбив и бросал завистливые взгляды на престол столицы. Когда после смерти Нектария освободился престол константинопольский, то он не чужд был желания занять его сам; но, так как это было неблаговидно, то ему хотелось по крайней мере занять его кем-нибудь из своих подручных или подчиненных, чтобы чрез него полновластно распоряжаться в столице. Поэтому он восставал против избрания св. Иоанна и даже не хотел участвовать в его хиротонии. Только уже вынужденный к тому правительством, он согласился на хиротонию Иоанна, но с того времени сделался его заклятым врагом и из Александрии с злобною внимательностью следил за тем, что происходило в Константинополе. Блистательные успехи св. Иоанна в деле управления церковью и ее благоустроения, конечно, ему не нравились; но он был весьма доволен тем, когда заметил, что в столице все сильнее стало подниматься недовольство против Иоанна и отношения его ко двору ухудшались. При своем хитром и проницательном уме Феофил понимал, что эти отношения должны рано или поздно привести к катастрофе, и он с нетерпением ожидал ее, будучи уверен, что без его вмешательства дело не обойдется. Дела действительно вскоре сложились так, что Феофилу представился удобный случай излить всю свою затаенную злобу на своего ни в чем не повинного соперника.

Поводом к этому послужила несчастная судьба некоторых благочестивых иноков Нитрийской пустыни, которая со времени основания монашества постоянно была любимым местом отшельничества и в ней жило множество иноков, подвизавшихся в молитве и труде. Среди этих иноков особенно славились своим благочестием и даже ученостью четыре брата, которые по своему необычайному росту прозваны были «долгими братьями». Сначала сам Феофил относился к ним с уважением и двоих из них даже принудил принять сан священства для служения в самой Александрии. Но когда братья с чисто отшельническою прямотою сказали ему, что они не могут служить в городе, оскверняемом пороками самого архиепископа, то Феофил пришел в ярость, разразился против них потоками ругательств и стал обвинять их в приверженности к зловредным учениям Оригена.

Эти учения, широко распространенные в то время, действительно требовали большой бдительности со стороны архипастырей, и против них яростно боролись многие ревнители православия, как, например, св. Епифаний кипрский, который нарочито ездил в Палестину для подавления там этой ереси. Но Феофил вовсе не был таким строгим ревнителем, он раньше и сам придерживался Оригена, и если теперь стал преследовать оригенизм, то только потому, что это гонение давало ему в руки одно лишнее оружие для расправы со всеми своими противниками и врагами, которых он своею беззаконною жизнью приобрел немало. Не довольствуясь этой расправой с «долгими братьями», он созвал даже собор из своих ставленников и подручных епископов, и на нем «долгие братья» осуждены были как еретики и волхвователи, заразившие своим еретичеством всю пустыню. Мало того, чтобы истребить, так сказать, смелое гнездо ненавистной ему ереси, он велел разрушить нитрийские скиты, и во время этого разгрома многие иноки подверглись жестоким побоям и увечьям, а строения были разрушены и сожжены. «Долгие братья» едва спаслись бегством в недоступные места пустыни, где вместе с другими спасшимися от разгрома могли только со слезами видеть дым, курившийся над развалинами их родных обителей.

Оказавшись после этого в крайне беспомощном положении, разоренные иноки не знали, что им делать. Под властью Феофила им нельзя было оставаться больше, и потому они партией отправились сначала в Иерусалим, а затем добрались и до столицы, думая найти себе там защиту у великого, славившегося своим милосердием ко всем угнетенным и гонимым, архиепископа константинопольского, а через него и у самого царя. Св. Иоанн Златоуст действительно принял их со свойственною ему добротою и обещался походатайствовать за них пред Феофилом, но в то же время, соблюдая канонические правила, запрещавшие одному епископу вторгаться в область ведения другого, действовал осторожно, тем более что дело касалось обвинения в ереси Оригеновой. Прежде чем стать на сторону гонимых иноков, необходимо было выяснить эту сторону дела. Поэтому он написал к Феофилу братское письмо, в котором просил его как-нибудь уладить дело с огорченными иноками. Надменный Феофил даже это письмо счел для себя оскорблением и ответил на него «жестоко».

Между тем «долгие братья», видя нерешительность св. Иоанна, сами обратились с жалобой на александрийского патриарха к императору и в своей жалобе изложили целый ряд страшных обвинений против Феофила, как человека в высшей степени жестокого и преступного. Дело принимало весьма неприятный для него оборот. Ему угрожал суд, и если бы св. Иоанн согласился стать во главе этого суда, то Феофилу не избегнуть бы кары правосудия. Но он, опасаясь смут и раскола в церкви, уклонился от этого суда, хотя Феофилу уже послано было формальное требование явиться к ответу. Александрийский патриарх быстро понял положение дела и, раньше уже всей душой ненавидя св. Иоанна, теперь порешил излить на него свою злобу и низвергнуть его, чтобы, на место его поставив кого-нибудь из своих подручных ставленников, навсегда устранить самую возможность повторения столь оскорбительных для него требований к судебному ответу. И у него быстро составился план действия.

Если Иоанн принял под свою защиту «долгих братьев», этих проклятых еретиков, последователей осужденного церковью Оригена, значит, он и сам оригенист и как последователь еретика недостоин занимать престола столицы! И вот этот интриган, «умевший хитро составляти лжу», начал действовать в этом направлении с изумительной ловкостью. Посредством своих агентов усиливая ряды врагов Иоанна в столице, он сумел даже восстановить против него такого знаменитого и всеми уважаемого святителя, как св. Епифаний Кипрский.

Зная всю православную ревность этого святителя, который неутомимо боролся с заблуждениями Оригена, Феофил коварно внушил ему, что православию грозит страшная опасность, так как зловредная ересь Оригена проникла в самое сердце церкви и воссела на константинопольском престоле — в лице архиепископа Иоанна! Простосердечный старец-святитель пришел в ужас и, несмотря на свой глубоко преклонный возраст, счел своей обязанностью отправиться в Константинополь, чтобы искоренить ересь. К несчастью, он даже не счел нужным подвергнуть дело обстоятельному расследованию чрез братское собеседование с Иоанном, а прямо считав его зараженным ересью, хоть и не вступил в обычное с ним общение, отслужил литургию в одной из находящихся неподалеку от столицы церквей и даже совершил рукоположение в диакона, не испросив на то соизволения местного епископа, как это требовалось каноническими правилами. Принятый с необычайными почестями при дворе со стороны императрицы, Епифаний поселился в частном доме и, не сносясь с Иоанном, порешил сразу при торжественном богослужении в соборной церкви архиепископа совершить великое отлучение над всеми приверженцами Оригена, в том числе прикровенно и над самим Иоанном. Видя все это, св. Иоанн скорбел душой и старался всячески успокоить старца, разъясняя ему, как неблагоразумно совершать столь великое дело, как отлучение, не подвергнув тщательному соборному исследованию самой основательности обвинения. Епифаний действительно заколебался, тем более что от весьма многих он стал слышать совершенно иные отзывы об Иоанне, как человеке глубокой веры, великой добродетели и беспорочной жизни, и недоумевал, что же все это значит.

Тогда на сцену выступила сама императрица и вновь настроила Епифания против неприятного ей Иоанна. Еще раньше недовольная архиепископом за беспощадные обличения светской пустоты, порочности и алчности высших классов столицы, она как раз в это время была особенно раздражена против него по случаю неудавшийся попытки ограбить одну беззащитную вдову. Позавидовав ее винограднику, Евдоксия, подобно нечестивой Иезавели, порешила овладеть им и действительно уже наложила на него руку; но вдова со слезами обратилась к защите архиепископа, и он, подобно Илие, бесстрашно выступил против алчности царицы, лично явился во дворец с ходатайством за обиженную вдовицу, и, когда императрица, не вняв его ходатайству, даже велела грубо удалить его из палаты, святой Иоанн запретил ей доступ в церковь, а сам произнес беседу об Илие и Иезавели. Эта беседа произвела громадное впечатление на народ, который не преминул истолковать ее в том смысле, что под Иезавелъю разумеется не кто иная, как царица Евдоксия, и когда доносчики поспешили довести это до сведения императрицы, ярости ее не было пределов. Она порешила уничтожить ненавистного ей Иоанна. Призвав к себе Епифания, она стала и лестью и угрозами убеждать его, чтобы он принял какие-нибудь меры к осуждению Иоанна как еретика и потому недостойного занимать архиепископский престол. Когда Епифаний стал возражать ей, что не следует давать волю своему гневу и нужно предварительно исследовать дело, то Евдоксия, вне себя от ярости и раздражения, стала даже угрожать тем, что, если он воспрепятствует изгнанию Иоанна, то она сама отречется от христианства, отворит все языческие капища, совратит многих и причинит всевозможные бедствия церкви. Епифаний подивился такой злобе царицы и, опасаясь, как бы она действительно не наделала бед, счел за лучшее уклониться от этого дела и без дальнейшего расследования предмета отправился в свою епархию, на пути в которую и скончался.

За всеми этими событиями зорко следил Феофил александрийский, а его агенты подкупом и наговорами усиливали и раздували вражду против Иоанна. С особенным торжеством он видел, что во главе этой вражды стала сама императрица, которая для достижения своих целей не пренебрегала никакими средствами. Дворец ее сделался открытым для всех врагов и клеветников на святителя, и в ее палатах собирались все те великосветские Иезавели, которые считали себя оскорбленными Иоанном, так беспощадно изобличавшим их низкое лицемерие, наглую хищность, безумную роскошь и нравственную распущенность, и в их тайных совещаниях строились козни против святителя и сочинялись самая оскорбительная для него клевета и грязные наветы.

Обо всем этом знал и император Аркадий. Лично он уважал и любил великого святителя и в душе горевал о вздымавшейся против него злобе. Но он был слаб и нерешителен, и, зная злой, неукротимый нрав царицы, предпочитал молчать, как будто ничего не ведая. Все это было на руку Феофилу, и он, наконец убедившись в том, что почва подготовлена, порешил отправиться в Константинополь, но уже не как подсудимый, а как судия, порешивший так или иначе погубить ненавистного ему архиепископа.

В этом убеждении он окончательно утвердился, когда получил от самой Евдоксии письмо, в котором она просила его немедленно прибыть в Константинополь и ничего не бояться.

«Я, — писала она, — упрошу и царя о тебе, и всем твоим противникам загражду уста, только немедленно приходи, собери возможно больше епископов, чтобы изгнать врага моего Иоанна».

Теперь Феофил мог уже быть вполне спокоен за успех своего дела, и он отправился в столицу с целой флотилией, нагруженной разными драгоценностями: индийскими ароматами, великолепными плодами и овощами, дорогими египетскими материями — шелковыми и златотканными, — и все это для того, чтобы блеснуть своим богатством в столице и подарками подкупить в свою пользу возможно больше влиятельных лиц. Со своей флотилией Феофил прибыл в Константинополь в августе 403 года и на пристани был восторженно встречен большой сворой своих агентов и подкупленного ими разного уличного сброда. Император, узнав о его прибытии, не хотел принять его, смотря на него как на подсудимого; зато Евдоксия рассыпалась пред ним в знаках уважения и, принимая его тайно в своих палатах, торопила поскорее приступить к делу. По ее настоянию Феофил порешил созвать собор для суда над Иоанном, и так как в столице этот беззаконный суд чинить было неудобно и небезопасно, то местом его был избран Халкидон, находившийся по другую сторону пролива, на азиатском берегу, тем более что и епископом Халкидона был некий Кирин, египтянин, соумышленник и даже родственник Феофила. Так как у Феофила наготове был и необходимый для собора запас епископов, отчасти привезенных им из Египта, а отчасти захваченных по пути и прельщенных подарками и, во всяком случае, послушных и преданных ему, то действительно и открыт был собор в загородном помещении, в предместье Халкидона, известном под названием «При дубе».

Собор составился из 23 епископов, и это незаконное сборище, открывшее двери всем клеветникам и недоброжелателям Иоанна, начало производить суд над святейшим архиепископом, златословесным учителем вселенной! Выслушав показания разных проходимцев, отрешенных от должности диаконов и расстриженных монахов, изливавших свою злобу на подвергшего их заслуженной каре святителя, собор составил обвинительный акт в 29 пунктов и потребовал от Иоанна, чтобы он явился для ответа.

Иоанн с горечью видел, что злоба его врагов начала увенчиваться успехом, и простодушно удивлялся, как все это могло случиться и как Феофил, сам вызванный в качестве обвиняемого, успел так скоро изменить положение дела и сам выступал обвинителем и судьей. Собрав вокруг себя преданных ему епископов в числе сорока, он обратился к ним с трогательной речью: «Молите Бога о мне, братие, — говорил он, — и если любите Христа, не отходите от церквей ваших; для меня уже приблизилось время бед, и, приняв много скорбей, я должен отойти из жизни сей. Вижу, что сатана, не вынося моего учения, созвал уже против меня соборище. Но вы не скорбите обо мне, но поминайте меня в молитвах ваших». Эта глубоко трогательная речь привела всех в ужас, и они заплакали.

Утешив их, Иоанн выработал план действия и, полный сознания своей правоты, порешил не признавать законности и правоспособности придубского собора и, несмотря на неоднократный вызов его на этот собор в качестве обвиняемого, отказался явиться на него. Разъяренные этим отказом, члены придубского собора даже избили посланных им с ответом епископов и пресвитеров, ввергнув одного из них в железные кандалы, уже заготовленные для Иоанна, и затем, подкрепив себя новыми лжесвидетелями, продолжали заочно судить ни в чем не повинного и чистого сердцем святителя.

А он в то же время, заседая с своим собором, с полным спокойствием смотрел в лицо надвигавшейся на него бури бедствий и, вполне сознавая свою невинность, говорил: «Пусть пенится и ярится море, но камня оно не может сокрушить; пусть вздымаются волны, но Иисусова корабля не могут потопить. Чего нам бояться? Смерти ли? — Но мне еже жити — Христос, и еже умрети — приобретение. Изгнания ли бояться? — Но Господня есть земля и исполнение ея! Бояться ли отнятия имений? — Но всем известно, что мы ничего не принесли с собой в мир, как ничего не можем и взять с собою. Я ни нищенства не боюсь, ни богатства не желаю, ни смерти не страшусь; молю только об одном, — заключил он, — чтобы вы преуспевали в добром».

Такие речи могли вытекать только из сердца праведника, вся жизнь которого сосредоточивалась во Христе, и для него бесстрашны были все козни врагов.

Не имея возможности вызвать Иоанна на суд, незаконное сборище порешило осудить его заочно, и действительно, на основании всех выслушанных клевет и обвинений, оформленных в 32 пунктах, Иоанн был объявлен достойным низвержения, и состоявшееся постановление было отправлено на утверждение императору. Малодушный император, видя теперь пред собою не только страшный для него нрав злорадствующей царицы, но и целое соборное определение, и опасаясь, что ему угрожает масса всяких хлопот и неприятностей в случае сопротивления, порешил лучше пожертвовать святителем и, утвердив постановление, дал приказ об удалении Иоанна.

Уже отправлены были воины с наказом взять его и отправить в ссылку. Но, лишь только слух об этом разнесся по городу, как народ заволновался и массами двинулся на защиту своего любимого архипастыря. Назревало кровопролитие между народом и войском. Тогда невинно осужденный праведник, желая избегнуть бесполезного смятения и неповинных жертв человеческих страстей, сам тайком вышел из своего дома и отдал себя в руки воинам, которые немедленно отвели его на пристань, посадили на корабль и отправили в Пренет, близ Никомидии.

Все это случилось под покровом ночи, и когда наутро народ узнал, что его возлюбленный святитель, бесстрашный проповедник правды, защитник сирых, бедных, труждающихся и обремененных, златословесный Иоанн уже удален и сослан, то в столице началось страшное смятение. По улицам разыгрались схватки и буйства, во время которых многие были изувечены и даже убиты, и городу угрожали разные бедствия. Народ заволновался, как разъяренное море, и повсюду — и в церквах, и на площадях — только и было речи, что о вопиющей неправде состоявшегося над Иоанном суда.

Среди толпы поднимались даже шумные голоса, требовавшие, чтобы главный виновник этого горестного события — Феофил александрийский — был побит камнями, и это, несомненно, и случилось бы, если бы он, узнав об угрожающей ему опасности, тайно не выехал из столицы. Тогда, не имея возможности излить свою ярость на Феофила, народ огромной массой двинулся ко дворцу и там с криками и рыданиями просил, чтобы ему возвращен был святитель Иоанн.

Слыша эти угрожающие крики, Евдоксия испугалась; но продолжала настаивать на своем, надеясь, что пустые народные вопли пронесутся и смолкнут, как ветер. Тем не менее сердце ее дрогнуло, и она в тайне души уже начала раскаиваться во всем совершившемся. Когда она таким образом колебалась, вдруг произошло страшное землетрясение, и ужасающе грозный удар потряс покои самой императрицы.

Ее объял страх, и, уверенная, что это гнев Божий, карающий ее за причиненное великому святителю оскорбление, она бросилась в ноги императору и стала умолять его отменить свой приказ и возвратить Иоанна. Получив согласие императора, она немедленно собственноручно написала Иоанну письмо, в котором, призывая его возвратиться в столицу, всячески старалась оправдаться пред ним, уверяя его, что лично не имеет против него ничего и введена была в заблуждение коварством негодных людей. С этим письмом и приказом императора гонцы поскакали во все стороны, но сначала не знали, где искать святителя. Наконец царедворцу Врисону удалось напасть на следы его пребывания в Пренете, и он, найдя его там, умолял святителя поскорее возвратиться в город и успокоить до крайности перепуганную царицу. И великий святитель, забыв о всех нанесенных ему оскорблениях и со всепрощением праведника, возвратился в город, где уже несметные массы народа и на берегу пролива, и на многочисленных лодках и судах, покрывших весь Босфор, приготовились встретить своего возлюбленного архипастыря.

Иоанн сначала не хотел было вступать в самый город, желая, чтобы предварительно созван был собор епископов, который отменил бы состоявшееся над ним осуждение придубского собора. Но народ не хотел и слышать об этих формальностях и, почти силою взяв Иоанна, в торжественной процессии со всевозможными выражениями радости и восторга, повел его прямо в кафедральный собор и поставил на том амвоне, с которого привык услаждаться его златословесными беседами и поучениями, и хотя св. Иоанн был до крайности утомлен и подавлен волновавшими его чувствами, однако произнес краткую, но сильную речь, в которой от глубины сердца возблагодарил Бога, благодеющего всем, и народ за его преданность своему пастырю. Народ ликовал, и многие плакали от радости, а темная свора его врагов, видя этот неудержимый порыв народной радости, поспешила рассеяться и укрыться.

Святой Иоанн, по милости Божией возвращенный народною любовью на свой престол и оправданный от состоявшегося над ним осуждения новым собором из 65 епископов, начал по-прежнему право править делами церкви Христовой, и из уст его вновь полились сладостные для слуха и сердца беседы и поучения. Водворился опять мир, но, к несчастью, ненадолго.

Это было лишь временное затишье перед новой бурей — еще более яростной. Хотя враги Иоанна присмирели, но в сердце своем они затаили еще более смертельную вражду и злобу против него и ждали первого удобного случая, чтобы вновь обрушиться на ненавистного им святителя, который не только своими обличительными беседами, но еще более своею праведною жизнью служил нестерпимым укором для всякой неправды, злобы и порочности. И первой зачинщицей бури опять выступила императрица Евдоксия, которая, оправившись от волнения и страха, вновь начала враждебно относиться к архиепископу.

При необузданности нрава царицы, не терпевшей ни малейшего препятствия в стремлении к ненасытному тщеславию, столкновение между нею и святителем не заставило себя долго ждать, и оно произошло через два месяца по возвращении Златоуста на свой престол по следующему случаю. Чувствуя, что именно она глава государства, а не малодушный и ничтожный Аркадий, Евдоксия заявила притязание на небывалую для императриц почесть — сооружение особой колонны, увенчанной ее серебряным изображением, на самой важной площади столицы — около церкви св. Софии. Это необузданное честолюбие Евдоксии возбудило даже негодование на Западе, и Гонорий счел своим долгом предостеречь своего брата Аркадия от подобного нарушения древних обычаев. Но Евдоксия ничего не хотела знать, и колонна с ее серебряной статуей на вершине была поставлена при всевозможных торжествах и ликованиях.

Вследствие близости колонны к церкви шум этих непристойных торжеств с языческими церемониями и плясками делал невозможным самое богослужение, и, так как они продолжались несколько дней, святителю не могло не показаться все это явным и даже намеренным оскорблением святыни. Сначала он хотел через префекта устранить это кощунство; но когда префект не оказал ему в этом отношении никакого содействия, то он произнес резкую обличительную беседу, которую, по свидетельству историков, начал знаменитыми словами: «Опять беснуется Иродиада, опять мятется, опять рукоплещет и пляшет, опять главы Иоанновой ищет».

Доносчики и враги Иоанна не преминули со злорадством довести об этом до сведения царицы, истолковав эти слова в том смысле, что в них она сравнивается с Иродиадой, и Евдоксия пришла в полное неистовство, с плачем жаловалась царю на нанесенное ей оскорбление и требовала, чтобы вновь был созван собор для низвержения невыносимого для нее иерарха. К Феофилу полетели от нее письма, в которых она умоляла его вновь приехать в Константинополь и докончить низвержение Иоанна. Тот, конечно, рад бы был исполнить просьбу царицы, так совпадавшую с его собственным желанием; но полученный им раньше урок, когда он едва не побит был камнями от народа, заставил его быть поосторожнее, и он, не желая вновь подвергать себя опасности, отправил вместо себя трех епископов — заместителей, снабдив их необходимыми наставлениями, и между прочим канонами, на основании которых можно было осудить Иоанна.

Эти каноны были арианского происхождения, составленные некогда арианами на Афанасия Великого, и, следовательно, не имели силы для православной церкви; но так как в них заключалось одно постановление, весьма пригодное в данном случае, а именно о том, что епископ, раз низвергнутый собором, не может вновь занимать престола без отмены прежнего постановления другим большим собором, то Феофил ничтоже сумняшеся и настаивал на применении этого правила к Иоанну, который-де вновь занял свой престол просто по распоряжению царя и воли народа, без правильного соборного определения.

Собор действительно опять составился почти из тех же епископов, которые заседали и «При дубе», и, конечно, произнес новое осуждение на Иоанна, обвиняя его именно в нарушении указанного канона. Осуждение это было вдвойне незаконно, потому что в данном случае канон, составленный еретиками с явно злонамеренной целью — погубить великого поборника православия, был неприменим и потому, что в действительности Иоанн по возвращении из ссылки был оправдан от осуждения его придубским собором со стороны большого собора, состоявшего из 66 епископов. Но злоба врагов не признавала никаких доводов, и Иоанн был объявлен низвергнутым, и это постановление утверждено императором.

Таким образом, над главою многострадального Иоанна опять разразился гром: он вновь был в опале и изгнан из своего сана. Наученный горьким опытом прежнего случая, император, однако, опасался теперь прибегнуть к насилию над низвергнутым святителем и хотел заставить его удалиться добровольно, стараясь при всяком случае доказывать ему, что он больше не архиепископ и незаконно занимает престол. Так, в праздник Рождества Христова 403 года император не хотел принять от него св. причастия. В таком неопределенном положении дело оставалось до самой Пасхи.

Наконец царь, наущаемый Евдоксией, которая не давала ему покоя, пока еще оставался на своем престоле ненавистный ей святитель, порешил к светлому празднику Христову совсем удалить Иоанна и послал ему приказ оставить церковь. Св. Иоанн, исполненный сознания своей правоты и пастырского долга, отвечал, что он не оставит церкви, которая вверена ему Христом Спасителем, чтобы не понести ответа за самовольное оставление ее. Пусть изгонят его силою, и тогда на него не падет вина эта. Царь заколебался от такой стойкости святителя; но, видя над собой неумолимую тиранию Евдоксии, порешил так или иначе покончить с этим тяжелым делом.

Придворному сановнику Марину поручено было силою удалить Иоанна из церкви, где он уже готовился совершить св. крещение над 3 000 оглашенных. Сановник исполнил приказ с полицейской точностью, и светлый праздник был омрачен безобразными сценами дикого насилия (16 апр. 404 г.).

Силой ворвавшись в церковь, полуварварские воины под начальством язычника Луция начали беспощадно громить все, предаваясь всяким буйствам и грабежу. Те, кто пытался защитить святителя, были избиты, духовенство выгнано из храма, и даже полураздетые оглашенные, уже приготовившиеся для крещения, выгнаны были на улицу; евхаристия осквернена и священные сосуды разграблены. Мерзость запустения водворилась на месте святом, и до глубины души огорченный святитель был заключен в патриаршем доме, где он и оставался еще два месяца под домашним арестом. Положение его с каждым днем становилось все тяжелее, и он находил себе единственное утешение в молитве да в обществе близких ему лиц, среди которых истинным ангелом-хранителем для него была благочестивая диаконисса Олимпиада.

Ища себе защиты от злобы врагов, Иоанн в это время обращался с письмами к влиятельным епископам Запада — к папе Иннокентию I и архиепископам Венерию медиоланскому и Хроматию аквилейскому. Эти иерархи глубоко сочувствовали константинопольскому святителю, ужасались силе злобы его врагов, но помочь были не в состоянии.

Медлительность дела между тем все более ожесточала его смертельных врагов, и вокруг патриаршего дома стали появляться подозрительные и темные личности, которые прямо покушались на жизнь святителя. У ворот патриаршего дома был схвачен верным Иоанну народом один мнимо-бесноватый, у которого оказался спрятанным кинжал, припасенный с преступною целью.

В другой раз обратил на себя внимание какой-то раб, который в подозрительном волнении и торопливо пробирался к патриаршему дому. Заподозрив его в злом умысле, кто-то задержал его и спросил, что он так торопится, а тот, ничего не отвечая, ударил его кинжалом. При виде этого другой вскрикнул от ужаса, а он и его ударил кинжалом, а потом и третьего, подвернувшегося под руку. Поднялись крики и вопли, а раб бросился бежать, размахивая окровавленным кинжалом и отбиваясь от гнавшегося за ним народа. В одном месте его хотел перенять человек, только что вышедший из общественной бани, но был замертво поражен кинжалом. Когда, наконец, этот разъяренный зверь был схвачен, то сознался, что за пятьдесят золотых был подкуплен убить Иоанна.

После этого несчастного случая народ стал неотступно охранять дом своего гонимого архипастыря, и среди него начались волнения, которые угрожали страшными бедами и мятежами. Тогда, чтобы предупредить напрасное кровопролитие, смиренный святитель порешил, как и в первый раз, добровольно отдать себя в руки светской власти.

Созвав в последний раз всех своих приближенных, он убедил их быть твердыми в православной вере и дал им последнее целование. Прощание было глубоко трогательным. Все плакали горькими слезами; плакал и сам святитель. И затем, положившись на Промысл Божий, без воли Которого не падет волос с головы, святитель малыми дверьми вышел из дома и незаметно направился к морю, где его взяли воины и, посадив в лодку, перевезли в Вифинию.

Узнав об этом, все враги возликовали, но радость их омрачена была страшными бедствиями. В самой патриаршей церкви неизвестно от какой причины вспыхнул пожар: раздуваемая ветром, огненная стихия высоко поднялась к небу и, наподобие радуги изогнув свой всепожирающий исполинский язык, зажгла палату сената. Пожар превратился в огненное море и истребил множество лучших зданий столицы. Все объяты были ужасом и невольно видели в этом бедствии страшный гнев Божий и возмездие за страдания праведника.

Но ожесточенные враги святителя и тут нашлись и стали распространять молву, что пожар произошел от злонамеренного поджога единомышленников Иоанна. Многие из близких к нему лиц поэтому были арестованы градоначальником, который как язычник жестоко пытал мнимых виновников, так что многие даже умерли под пытками, хотя причина пожара так и осталась невыясненной.

На архиепископский престол возведен был престарелый брат Нектария Арсакий, а оставшиеся верными истинному архипастырю заклеймены были кличкой «иоаннитов» и подвергались всевозможным гонениям, конфискации имений и ссылкам, пока подобные жестокости не подавили всех страхом, принудив к покорности и безмолвию.



[21] На Деяния, бес. XXX, п. 4.

[22] На ев. Матф. бес. LXVI, 3 и 4.

[23] На 17 ст. псалма 48, бес. 1-я, п. 6.

[24] Обе эти книги см. ниже в первой книге I-го тома, стр. 247 и 272.

[25] Том XII, р. 500 (беседа VI, Contra Catharos).

[26] На Деяния бес. XXVI, 3 и 4.

[27] Собственно литургия, известная под названием литургии св. Иоанна Златоуста, не есть совершенно новое произведение, а лишь сокращенное изложение, применительно к указанной потребности, литургии св. Василия Великого.

[28] Aug. De civitate Dei XVIII, 53.

[29] В III томе издания Миня (а след., и нового русского издания).