1. ЧТО ОСТАЕТСЯ ПОСЛЕ ЖИЗНИ…

 

1. ЧТО ОСТАЕТСЯ ПОСЛЕ ЖИЗНИ…


Что остается после жизни – эхо,
Обрывок повести, иль вести над обрывом,
Увенчанным навечно – точкой, вехой
Чуть сгорбленной березы молчаливой.

Что остается после жизни, после
Впаденья дней в поток путей воздушных –
Лампадка, колыбель пустая… Возле –
Хрустальный ангел, что служил игрушкой…

Последний жест, он прост – припасть к коленям,
Просить пощады у Того, кто судит…
Потом уйти, не оставляя тени,
Потом дойти – до самой тайной сути.

Что остается после жизни – солнце,
Узор, что вышит вышними лучами,
Пришедшими из дали, сквозь оконце,
Да ангел, свет качнувший над плечами…

 

Иов

Где врастает ивы
ствол в песок сожженный,
вырастает Иов
тенью прокаженной,

славя Божье Имя,
позабыв утраты,
зная Бог отымет,
что давал когда-то.

Лучше – песни ветра,
чем богатства гири,
лучше Божья света
стороны четыре.

Пусть Господь свивает
дом прозрачней, проще,
пусть душа сияет
сквозь лохмотья-мощи.

Босы ведь выходим
из родного лона,
босы переходим
мы под райски кроны,

где склонится мостом
над потоком ива,
где спадет короста,
и воспрянет Иов,

славя Божье Имя,
позабыв утраты,
зная Бог отымет,
что давал когда-то...

 

Покаянья плоды

Мы в ладонях спрячем горячий луч,
тот, что к нам с небес прилетает горлицей,

в речи ветра снова поток певуч,
омывает утро границы горницы.

Вспомним – Агнца соломенную колыбель,
кельи-хлева пещерные своды...

Он вошел в крещенья земную купель,
Иордани родной раздвигая воды.

В золотой песок оседала муть,
золотистый луч упадал на темя,

начинался Божий тернистый путь,
растворялось в речке-вечности время.

В речи ветра снова поток певуч,
омывает утро границы горницы,

мы в ладонях спрячем горячий луч,
тот, что к нам с небес прилетает горлицей.

А пока – покаянья плоды, как дань
принесем, положим к тому порогу,

где о доски плещется Иордань,
где высок под куполом глас Пророка.

 

Ангел Товия

"Ангел отвечал: могу идти с тобою и дорогу знаю..."
Ветхий Завет, книга Товита

Вереницы путей доверяю тебе,
каждый мост сожженный – добыча случая,
приучай, как ангел, к летучей судьбе,
или нет – поучай, приручай, иль мучай.
В створки крыльев твоих заключи меня,
унеси мою жизнь за земные скобки,
вдоль пути твоего – поземка огня,
вдоль пути моего только свечку робкую
я несу... Дыханье сбивает огонь,
наши тени сближаются – жаркие, зыбкие,
по ладони-тени – твоя тень-ладонь
проскользнет и в тропе растворится рыбкой.
Пусть меня охватит в дороге дрожь,
вправо, влево шаг – я к нему готова,
то ли я иду, то ли ты ведешь,
словно ангел божий когда-то Товия.

Пусть крыла твоего мне тяжел покров,
но любая крона дает просветы,
и судьба моя – это твой улов,
и речей твоих меня тянут сети.
Ты приставлен свыше к моей судьбе,
вняв тебе, помедлю на полуслове,
каждый шаг, иль шепот ведут к тебе,
если ангел ты, я – как бедный Товий.

 

Встреча

Порой промелькнет страница,
как схимница, в белых ризах,
и мнится, что время двоится,
как рама, сквозь снежную призму,

и снится, что времени рана
сырою затянется мглою,
что в мире еще так рано,
так пусто еще над землею.

За тишиной не слышно,
откуда приходит зов Твой?
земля, словно Дева дышит,
обручена с горизонтом.

Береза рябит верстою,
с которой мой путь начнется,
возможно, я даже не стою,
крыла Твоего, что качнется,

когда рассыпется млечный
прах над моей головою,
когда молчанье при встрече
Твою тишину удвоит...

Но я принесу голубицу,
в Твой храм, как бедную лепту,
пророчицы гимн устремится
под купол строкою-лентой,

ведь тот, кто именье раздарит,
станет богат несметно,
окликнет меня Твой старец
короткою песнью бессмертной,

душу мою привечая,
пустив на простор голубицу,
ведь тот, кто Бога встречает –
смерти уже не боится...

 

А где-то древо уже возрастает

А где-то древо уже возрастает –
то, что качнется потом на холме,

и где-то плотник уже подрастает,
который снимет мерку по мне,

и где-то уже рождается ветер,
который взметет пустынную пыль,

и где-то уже серебрится, светел,
тот, что склонится к земле, ковыль,

и где-то ангел крыльями машет,
тот, что душу мою унесет,

и где-то гончар уже лепит чашу,
смертную – Бог ее поднесет,

где-то лесенка высится – к раю,
где-то тропинка спускается в ад,

где-то Кедрон волною играет,
чтобы омыть Гефсиманский сад,

где-то уже рождается Слово,
то, которое мне не успеть

произнести... Но душа готова
всё – принять, прежде, чем улететь...

 

Позови

Позови туда, где закат
золотит горизонта оковы –
зыбким выдохом, музыкант –
гибкой дудочки тростниковой,

где березовых дров смола
омывает мольбой жаровню,
где тебе не нужны слова
на тропе тишины неровной –

в край, что мне еще незнаком –
кроме музыки, что там будет?
в край, куда бегут босиком
за тобою ангелы, люди,

дети... В край меня позови,
в край, где знаешь – уже ничей ты...
Слышишь, выдохом улови,
смелым шёпотом, лепетом флейты –

самой шелковой из сетей –
в край, который еще неведом,
где я стану тише детей,
что бегут за тобою следом.

Позови, музыкант, туда,
где любовь лишь – музыки тише,
где холодных небес слюда,
где миражем брезжится Китеж,

где уже – не флейта, а звон,
словно сон колокольный, светел,
где исполнили твой закон –
люди, ангелы, я и дети...

 

Лазарева Суббота

Близится та Суббота –
канун воскресенья Вербного,

когда стало Божьей заботой
вырвать из мрака смертного

Лазаря... Вызвать из смерти,
хоть гроб уже запечатан.

Но что – гранитные тверди
Тому, кто станет Распятым?

Без знака Творца – ни волоса –
ангела серп не срежет...

Бессмертье дается голосом,
крепким, как ветер свежий.

Наш человеческий ломок
голос, разорваны фразы.

А оклик Господа громок –
"Изыди, изыди, Лазарь!"

 

Божие слово прощенья

"Иисус же долу преклонься,
перстом писаше на земли,.."
От Иоанна 8,6

В пропасть душа ли канет,
коснется ли Божья огня? –

то слово было, как камень,
который брошен в меня.

С душою бедной – что будет,
если побита плоть?

Но знаю, что судят люди,
но помню – простит Господь.

Тяжелое слово на тверди
народ вырезает в тоске.

Но тростью легкою чертит
Слово – Господь – на песке...

Тяжелый глагол осужденья
гудит от зари до зари,

а Божие слово прощенья,
как легкое пламя горит...

 

Если ты много страдал перед смертью

"Это знает уставший..." Михаил Булгаков

Если ты много страдал перед смертью,
если летел над вечерней землей,

если ты был пригвожден к этой тверди
солнца лучом или звездной иглой,
если в озера твой образ уронит,
встав за плечами, негаснущий свет,

если тебя кто-то дальний наклонит
к горней ладони как ивову ветвь,

если на облаке книгу читаешь,
как откровенья горящий устав –

ты разрываешь звенья и знаешь,
что покидаешь туман сей, устав,

без сожаленья, с отрадою в сердце,
грешных не помня, бросивших ком,

зная, что рай там, за облачной дверцей,
зная, что ночь накрывает платком

жизнь, что казалась вечности равной –
временем названный будней клочок –

но оказалась только лишь раной –
в сердце того, кто любил горячо...

 

У каждой звезды есть такое Имя

У каждой звезды есть такое Имя,
которое ты произносишь шепотом,

звезды в ночи зажигаются, чтобы
мы иногда говорили с ними.

Луч от звезды летит к ладони
твоей – невидимая дорога –

идя по ней, обращаешься к Богу
на языке – бессловесном бездонном.

Звезда – фаворского света частица,
у каждой звезды есть такое пламя –

увидя его, ты думаешь – с нами
земной беды уже не случится.

Словно взгляды бездонные чьи-то,
звезды глядят на тебя издалёка,

твоя Звезда – это может быть око
Серафима многоочитого.

Жизнь – с небесными связана нитями
лучей в ночи – никуда не деться…

Твоя звезда – это может быть сердце
ангела-твоего-хранителя…

Звезды в ночи зажигаются, чтобы
мы иногда говорили с ними,

у каждой звезды есть такое Имя,
которое ты произносишь шепотом…

 

Ковчег

Если к дому близко подступит беда
Если голос Божий встревожит кровь
Мы построим ковчег и возьмем туда
Каждой твари по паре да нашу любовь

В высоту он будет в тридцать локтей
А длиной корабль словно Божий дом
Мы возьмем туда и птиц и детей
И за сорок дней беду переждем

И мы будем плыть над высокой водой
Родниковой той разорвавшей высь
И причалит дом наш к земле святой
Над волной встающей как горний мыс

Там стоит начальная тишина
Там скрипит калитка близ райских врат
Там земля еще от воды влажна
Это будет наш с тобой Арарат

И уткнется лодка в песчаный брег
Будет в стены бить святая вода
Встретит голубь нас отворим ковчег
И забудем о том что была беда

 

Читать единственную Библию

Жизнь – еще порадует угрозами,
иль, в конце концов – склонится лилией...

Надо ждать, как Меньшиков в Березове,
да читать единственную Библию.

И презрев толпу – ценить лишь братство,
и стяжать не золото – горсть пепла,

и пройти небесные мытарства,
и отдать на Храм – скупую лепту.

Не копить подарков бренных, царских –
ждать волхвов с последними дарами...

Уходить в обещанное Царство –
по тропинкам, тихими дворами,

средь берез, цветов, да трав высоких....
Пред иконой падать на колени,

подставлять врагу – другую щёку,
и любить того, кто не изменит...

 

К Благовещению

Птицы – круто так воздух месят,
что смещается точка зрения,
все плотней между нами завеса –
из-под крыл уходящего времени.

К марту здешнему прилагается –
влагой вешней израненный, ветер...
Так, должно быть, стансы слагаются –
из скитаний, из нитей этих...

Разрывая воздуха сети,
птицы – первые тропки находят,
по которым спускаясь, ветер
превращений – вестью приходит,

той, что вечным лучом согрета,
перед вестью ручьем бегущим –
в руки Девы из Назарета,
этой вести с рожденья ждущей,

и неведеньем полоненной –
о конце – ожидания срока,
но до срока робко склоненной
над строкой Исайи-пророка.

Ей неведомо, в одиночестве,
что грядущее – хуже бремени...
Плечи девичьи держат пророчество –
на века, без конца, без времени...

 

На Страстной

Переверну я страницу той,
что ближе к сердцу – рукою,
в книге, где виноградарь Твой
всю жизнь не дает покою.

Тысячелетний сюжет Твой прост...
В сумерках строки тают...
Но каждый вечер, в Великий Пост,
я книгу Твою читаю.

И будто – рядом стоишь Ты, тих,
в хитоне, и рус, и светел...
Как будто не было книг других
доныне – на этом свете,

а только Эта – про страшный Сад,
предательство, суд, молитву,
про небо, где ангелов сонмы летят –
на последнюю битву.

И будто – рядом с Тобой иду
путем единственным, кратким,
и каждое утро – вечера жду,
чтобы читать загадки,

чтоб рядом со мною возник Ты, тих,
в хитоне, и рус, и светел...
Как будто не было книг других
доныне – на этом свете.

 

Мы учимся – только любви

Проводишь осеннею кистью
ты где-то… Мне слышится шум

слетающих медленно листьев,
иль мыслей, пришедших на ум.

Пусть время оставит нам даты,
но вечность не знает числа,

мы правим сквозь время – куда-то,
а в вечность – плывем без весла.

В начале – встречает нас вестью
архангел, и машет крылом…

в конце – лебединою песнью
мы сами кого-то зовем.

От жизни – останется что-то,
тот храм, что стоит на крови,

нас учат – бесценна свобода,
мы учимся – только любви…

 

Путь кремнистый

Я выбываю из игры...
Но путь кремнистый и туманный
еще блестит, и звездной манной
усыпан, чтобы неустанно,
раз в год, высокие дары

несли, чтобы стереть невзгоды,
волхвы – в далекие дома,
чтоб злато, ладан, смирна – всходы
давали, частью обихода
став, и сводя меня с ума....

Чтоб раз в году найти опору
душа могла б в полночный час,
когда смолкают разговоры
о мелком... Только о бесспорном
шумит легенда, стих, рассказ –

когда, дыханием согрета,
строка начнет повествовать
о девочке из Назарета,
чтоб по крупицам книжной пыли –
концы-начала страшной были
узлом бессмертия связать.

Чтоб, угасая, не остыл
порыв души, готовой к бою
с той жизнью, где дана судьбою
седая вечность, словно тыл.

Чтобы искать истоки бед
в Саду – в аду первоначальном...
Благодарить за путь печальный –
от поражений, до побед...

 

Давид перед ковчегом

Давид перед ковчегом пляшет –
ведь только Бог развеселит
уста припавшие к той чаше,
что пред уставшими стоит.

О трудной славе псалмопевца,
далекий царь, ты знаешь сам,
закрыта Книга, словно дверца,
а ключ затерян – в небесах.

Давид-провидец веселится,
псалмы написаны давно,
а здесь – спасенья луч струится
к страницам в узкое окно.

Пусть пляшет царь перед ковчегом,
пусть смотрит Бог на нас в ночи,
пока, покрыта белым снегом,
страница-схимница молчит.

Ведь круг безмолвья разомкнется,
и ангел мне строку прочтет,
молитва, что дичком привьется,
созрев, в страницы упадет.

Теряется листва с деревец,
чтоб стыть заплатами окон…
Пред Богом пляшет псалмопевец,
святые – светятся с икон.

Пусть перед вечностью кружится
певец, листва, да рой словес…
Но только бы договориться –
до исполнения чудес.

 

Где стоишь с молитвой – ты...

Пусть береза лист уронит
на стекло... Пусть вьется дым –
дань камина в дальнем доме –
ранним сумеркам седым,

где сведется день к потере
капель, что роняет дождь...
Там на слух – еще поверят
в скрипы двери, в сердца дрожь.

Слышен шелк иных материй
там, где прошлое – не жгут,
где в смиренье ждут и верят –
в ад и рай, в терновый жгут,

где сменяется доныне
осень – сахарной зимой,
тонет ёлка в крестовине,
словно доли нет иной,

кроме той, что в дальнем доме,
где зимой горит камин,
где кармин заката тонет
в окнах, сумраком гоним...

В доме том и мне знакомы
каждой комнаты черты,
каждый угол, клин иконы,
где стоишь с молитвой – Ты...

 

Жизнь – очерчена вчерне

Жизнь – очерчена вчерне,
и если задуматься строго,
до тайной нашей Вечерни
осталось совсем немного.

Прольется Господне Лето
сквозь золото паутины,
мы вспомним – мы дети света
и живы – не хлебом единым.

Отделим плевелы от зерен –
пшеницы, растущей в вечность,
вольемся в поток Нагорной
проповеди, зов речи,

в даль взвитой тишиною –
той речи, которою дышим,
насытившись солью земною,
светильник поставим выше,

и птахам просыпем просо,
о чуде попросим Бога –
о днях – без ответов-вопросов,
о счастье ждать у порога –

ангела, гостя редкого,
весть из запретной дали,
чтобы небо согрето
было тайной страданья,

чтобы времени спицы
медленнее мелькали,
чтобы к ладони птицы
божии прилетали.

Ведь жизнь – очерчена вчерне,
и если задуматься строго,
до тайной нашей Вечерни
осталось совсем немного.

 

Реквием памяти Катюши (2000-2006)

Как мало ты жила, когда сравнишь
твой путь с тропами тех, кто помнят
тебя, когда, лишь
торжествует тишь
в пустых теперь
шкатулках детских комнат –

таких потерь
нельзя перенести,
ведь нам нести
воспоминанья бремя
туда, где не дано перевести
две стрелки, восстанавливая время,

твой облик, взгляд, недетскую судьбу,
и золота волос – и шелк и россыпь,
ты все узнала – райскую тропу,
обрывов ада каменистых осыпь,

а мы, теперь привычные к беде,
живем воспоминаньями – во имя
ребенка-ангела, о чьей судьбе
задумаешься только – сердце стынет...

Как мало ты жила – всего лишь шесть
неполных лет… Но возросла душою
до тех высот, где твой недетский жест
царит над нами… К вечному покою

приблизилась настолько рано ты,
что даже мы, готовые ко встрече
с неведомым, молчим у той черты,
где так мелки земные наши речи…

 

Во дни Поста

В час покаянья расцвела
строка Твоей Псалтыри.
Икона светит из угла,
чтобы душа вздохнуть могла
о том, что Бог есть в мире.

О, как трудны еще слова!
Пока лампада светит,
Они встают, как острова,
К которым плыть – не год, не два,
А два тысячелетья.

Пусть каждый слог, как вздрог весла
Приучит к новой речи,
Сменив основы ремесла…
Пусть каждый звук, как взмах крыла,
Небес дыханьем лечит.

Здесь, на пространстве небольшом
Клочка страницы, сотки –
Здесь – грех отпущен и прощен,
И жест прощальный разрешен,
И строк готовы чётки.

Букв ожерелье, в ноль карат –
Его наряд убогий
Еще дороже – во сто крат,
Когда превыше всех наград –
Лишь взгляд с иконы строгий.

Печаль его – всегда чиста,
Прозрачна, как основа
Листа, папируса, холста,
Чтоб пройдена была верста –
От слова и до Слова,

Чтобы душа вздохнуть могла
О том, что Бог есть в мире...
Икона светит из угла,
В час покаянья расцвела
Строка Твоей Псалтыри.

 

Небесный проблеск

Небесный проблеск робко тронет
лучом – подобием венца –
весь этот мир – как на ладони
лежащий вечно у Творца.

Мой взгляд пока никто не гонит
от линий твоего лица,
когда вокруг него ладони
летят, как крылья у Гонца,

когда все чище и бездонней
те дни, которым нет конца,
когда мы, как птенцы в ладони
спасающего нас Творца.

Но как предчувствие погони,
предчувствье смертного конца,
когда протянуты ладони
вдоль перекладин, близ торца…

Когда прощальный взгляд твой тронет –
из-под тернового венца –
весь этот мир – как на ладони
лежащий вечно у Творца.

 

Лесенка для Ангела

Мой поводырь
       на небесных тропинках,
снится мне крыльев
       шелковый холмик
              и профиль с горбинкой,

ризы льняной
       серебристые перья,
              иль нити –
волнами льнут
       когда рядом
              летишь ты, хранитель,

голос певуч,
       словно луч,
              пригвождает вниманье –
проблеск меж туч
       на горизонте туманном
              сознанья.

Я не ропщу –
       я к тебе обращаюсь
              с молитвой,
вслед за тобой
       проходя по земным
              лабиринтам,

взглядом тебя провожая
       до самых
              окраин
бедной земли,
       до калитки
              чуть всхлипнувшей Рая.

Ты не уйдешь, не разлюбишь,
       и ты не предашь,
              не изменишь,
жизни верблюжию ношу
       сквозь звездные иглы
              проденешь.

Крыл твоих
       снежные холмики
              пусть шелестят надо мною,
жизнь моя –
       словно помолвлена
              с вешней твоей тишиною.

 

Томик Пятикнижья

Если дом утратой выжжен,
и сплелись тропинки сетью,
вспомни – томик Пятикнижья
близ лампады где-то светит.

Пусть блеснет в дали туманной
нить дождя, иль манны кроха,
чтоб доверившись обману,
вдруг подумал – жить неплохо,

если есть еще синица,
что к окошку подлетает,
из ладошек пьет водицу,
а журавлик – в небе тает,

ставя медленную точку
где-то там, в тиши небесной,
там, где Библии листочки
не смолкают – о чудесном...