3. ПОЭТ РИСУЕТ СЛОВО

 

3. ПОЭТ РИСУЕТ СЛОВО


Поэт рисует Слово,
как Ангел, на песке,
его не слышно соло,
лишь пепла горсть в руке.

Довлеет дневи злоба...
Но не молчат уста,
пера – опасна проба,
когда тропа пуста.

Пока слова рисует
поэт – как Бог, он жив,
а тот, кто не рискует,
тот мертв и пуст, и лжив.

День нынешний довлеет
в дыхании строки,
а завтра кто-то склеит
дней наших позвонки.

Пусть Саломея пляшет,
веселье – зла исток,
но смертную пьет Чашу
в Саду уставший Бог.

Довлеет злоба дневи,
и в гневе – вечера,
но зреет боль в напеве
всё та же, что вчера.

Строки подъём изломан,
но в путь спешит рука,
и уголёк не сломан,
и ждет – пуста-доска.

Строка на побережье
размыта болью волн,
а завтра – ветер свежий,
и Сад, и крест, и холм...

 

Маленькая Екатерина

Она и хотела быть монашенкой
монастыря Святого Паисия…
Теперь она – ангел, смотрит из башенки
облачной, из небесной выси.

А тело нетленно лежит на погосте,
в пустыне, с холмами над горизонтом…
И мы с тобой приезжаем в гости
к ней, в далекую Аризону,

туда, где нет тьмы, где столько света
зимой и летом в листве играет.
Край этот кажется краем Света
нам – и небесным раем.

Мы идем к кресту и смотрим, как тает
над горизонтом облачная перина.
Девочка наша – теперь святая,
Маленькая Екатерина…

 

Где лишь молитва разрезает тишь

"…смотреть на небо и молиться Богу…"
Анна Ахматова

Жить надо, чтобы, словно шепот ждать
осенний дождь, чтобы молиться Богу,
вплетая строки чьи-нибудь в тетрадь
чтоб утомить ненужную тревогу,

смотреть, как незаметно зреет горсть
рябины, становясь к морозам красной,
и слышать, как скрипит земная ось,
когда растет осеннее ненастье,

и приходить к тому, кто не зовет,
к порогу приносить охапки свежих
страниц, и знать, что он их не прочтет,
но сей подарок, может быть – утешит,

и видеть: выпрямляется стезя
к концу пути, когда душа не ропщет,
уже предвидя – повернуть нельзя
с тропы, ведущей в ночь Масличной рощи,

где лишь молитва разрезает тишь
в Саду, что оглушен листвы прибоем,
где ты, как Бог – пред Богом предстоишь,
перед последним неизбежным боем…

 

Лотова жена

Последняя горная вьется стезя
перед женою послушною…
Шла, зная – оглядываться нельзя,
чтоб Ангела – не ослушаться.

Но что там ждет, в чужеземной дали? –
Судьбы неизвестен очерк…
А перед нею за Ангелом шли –
Праведный Лот и дочери.

И за спиной пламенел Содом…
– Что, если случайно споткнуться,
на миг прощальный увидеть дом –
нет, нет – нельзя оглянуться,

ведь город Божьим казнен судом,
на камне не станет камня,
но неужели и милый дом
охвачен небесным пламенем?

Так – в горней шла она тишине
по камням скользским и гладким…
– Господь велик, пусть простится мне
последняя в жизни оглядка.

Она оглянулась… И Тишиной
Вдруг стала – навек, бессрочно…
Не слышал Лот шагов за спиной,
и вздоха – не слышали дочери.

Она стала меньшею из утрат,
Но доля её – тревожит…

Отдавшая жизнь за последний взгляд,
который, как вызов брошен…

 

Богородицы белый плат

Как и прежде строка прядется
из твоих несказанных слов,
осень третья как прежде придётся
на четырнадцатое, в Покров,

и в строке голубою жилкой
неотвеченный бьется вопрос –
неужели до первой снежинки
далеко как до первых звезд?

Все же молимся, ждем не ропщем,
снега ждем, как первых вестей,
в дни, когда "отряхает роща
лист последний с нагих ветвей",

и из хлопьев медленных сшитый –
с облаками вместо заплат –
к нам с небес упадет защитой
Богородицы белый плат…

 

Годовщина

(памяти Катюши)

Кто скажет "Нет", когда ты – есть…
На птичьей высоте, над твердью
звучит твоя небесна весть,
чтобы и нам – достичь бессмертья.

Разбужен ангельской трубой
мой дух… Склонясь над Книгой Главной,
я слышу детский голос твой,
когда читаю Иоанна.

Твой голос раздвигает тишь,
как обретенная потеря,
и "Смерти нет", – ты говоришь,
тебе внимаю, вторю, верю.

Как синева иных начал,
твой взгляд бездонный надо мною…
На высоте есть твой причал,
где ты встречаешь тишиною,

той, что единственный ответ
из той дали, как сон безбрежной,
где говоришь ты: "Смерти нет,
всё отошло, что было прежним…"

 

"Где кружит Птица-Русь..."

Край размытых дорог
и дождя в ноябре,
но в означенный срок
тонет он – в серебре.

Край, где краше берёз –
в рощах тропки дорог,
край, где Север белёс,
край, где ветер продрог.

Край, где в облако слит
дым, маяча, из труб,
край горячих молитв
над прохладою губ.

Край, что Богом храним,
край босых, да святых,
край равнин, да рябин,
до крови налитых.

Божий Образ взвился
на Него – ты похож,
край, где ты родился,
и куда ты придёшь –

в край, где держится грусть,
грусть без края-конца,
где кружит Птица-Русь,
с ликом Агнца-Гонца…

 

Смоковница

"По дереву дрожь осужденья прошла,
Смоковницу испепелило дотла…"
Б. Пастернак

В вечности ничто не исчезает,
и в бесплодной доле есть урок.

Сожжена – смоковница являет
чудо то, что совершает Бог.

Как тяжка, должно быть, эта участь –
быть испепеленной… Став трухой –

всё же жить, раскаиваясь, мучась,
чтобы стать в Евангелье строкой.

Эта участь – наша, тех виновниц,
что умолкли, может, на года –

в пламени сгорающих смоковниц,
не дающих Божьего плода.

Взгляд весною на дорогах ищет
ту, что я сестрой бы назвала –

героиню самой горькой притчи,
ту, испепеленную дотла…

 

В дни, когда нам читают Апостол

Мы еще нарыдаемся вдосталь,
Чтобы стала душа – тишиной,
В дни, когда нам читают Апостол
В гулкой церкви прозрачной весной.

Мы протянем горячие руки,
Возжигая свечу перед тем
Одиноким распятьем, где муки
Нам воочью даны на кресте.

Грех последний слезами стирая,
Повторяя молитвы без слов,
Мы поймем: только душу теряя,
Обретем ее в вечности вновь.

Пусть возносятся наши рыданья
Над скрещеньями тайных дорог,
На которых, в принявшем страданье
Человеке – рождается Бог.

Мы готовы стоять в гулком храме,
Где уходит душа на простор,
Мы готовы играть в этой драме,
Зная – Кто – автор и режиссёр…

 

Мелхола

Порою ждешь, чтоб всё уснуло
чтоб тишиной свечу задуло,
пробились лунные лучи,
чтоб за печатью дней, за гулом,
сквозь тысяч-летья различить –
о чем Давид поет Саулу…

Какою силой мог он, отрок,
рассеивать потоки мглы –
ведь песни путь, как жизнь короток,
и злом обвиты все углы…
Но перед тем, кто сердцем кроток

сдается зло… И лишь Мелхола,
ко прочим женихам суха,
не избежав судьбы укола,
клянет Давида-пастуха,

но от предчувствья сердце ноет
и, странным пламенем горя,
она мечтает стать женою
то ль бедняка, то ли – Царя…

 

Береза и время

Времени пряжа тянется,
распутываясь в дали,
где пряди березы касаются,
чуть косо, края земли.

Береза растет за околицей,
поскольку земля мала,
в краю, где блещут на Троицу
вещие колокола.

Воздушной пряже не больно,
она задевает, легка,
вечности колокольню
видную издалека,

где вольные колокольцы
голосом ветра поют,
когда березы на Троицу
из прядей косы плетут.

Может быть, пряжа прервется –
времени как устоять? –
когда березой сплетется
в косу последняя прядь…

 

Памяти Александра Солженицына

"Когда погребают эпоху..."
Анна Ахматова

Сквозь лампадные блики
слова в дневнике процвели:
"Еще один умер великий
писатель Русской Земли..."

Щедро роняет влагу –
и не стереть с лица –
царственный месяц август,
оплакивая Певца.

Слез своих лепту-кроху –
к природе добавим и мы...
Когда отпевают эпоху,
всю ночь читают псалмы.

Величие – не измерить,
аршин Ему общий мал,
Пророку можно лишь верить,
словам, что он нам сказал.

Слова его стали святы,
слышны сквозь времени гам –
он был наш первый Вожатый,
проведший по Первым кругам.

Он до последнего вздоха
нас выводил из тьмы...
Когда отпевают эпоху,
всю ночь читают псалмы.

 

Душа – воздушна

Взгляд веселит звезды лиловый блеск,
тень облака смягчит, вздымаясь зонтом,
укол луча… Однообразен плеск
волны холмов, бегущей к горизонту.

Но для венца еще теплы виски,
четыре стороны земного света
уймут истому будущей тоски,
готовя сердце к близкому сюжету.

Душа воздушна, жизни плоть груба –
в пустыне дней с растительностью скудной
молюсь о том, чтоб долгая тропа
не обрывалась тишиной безлюдной,

чтоб одарила дрожью лепестка,
чтоб он прохладой губ огня касался,
чтоб горький уксус смертного глотка –
вином причастья сладкого казался…

 

Ко дню Людмилы холодеют дали

Ко дню Людмилы холодеют дали,
и хризантемы царственно горят,
я помню, наши голоса витали
здесь, в этот день, к исходу сентября.

Но я давно живу не по уставу,
земных поклонов долгих не кладу,
и вместо музыки твоей – лишь ставней
святое пенье в пену строк краду.

Ко дню Людмилы даль похолодела,
листвы ковром укрыт глухой пустырь...
Как без тебя жилище опустело! –
и дом похож на дальний монастырь.

Дни провожу, не ведая запретов,
и знаю – никому уже не снюсь,
но лику твоему с холста портрета
я, как иконе, каждый день молюсь.

В окошке взгляд родной звезды пастушьей...
Я знаю в простодушной тишине,
что ты в скиту каком-нибудь, послушник,
молитвой той же просишь обо мне.

Похолодела даль ко дню Людмилы,
и стрелами дождя простор раним,
и журавлей косяк трепещет длинный,
вбивая в небеса прощальный клин...