КОТОРОГО НА СВЕТЕ НЕТ...

 

5. ПРОСТРАНСТВО,
КОТОРОГО НА СВЕТЕ НЕТ...


Слова бегут сбиваясь в стансы,
как бы Создателю в ответ.
Из них я строю то пространство,
Которого на свете нет.

В озера глаз твоих осенних
Впадает медленно река
Тех облаков, чьи отраженья
Застыли будто на века.

Пока над нами гибки своды,
И зыбки чаши на весах,
Моим глазам открыт свободно
Подводный мир в твоих глазах.

Я знаю, что ты тоже видишь,
Когда одни мы в тишине,
Как отражен дрожащий Китеж,
Как будто бы ответ во мне.

Пока прочны строений сваи,
Я взглядом, может быть, скользя,
Найду вдруг то, чего словами
Земными выразить нельзя.

Ведь я творю при лунном свете,
Как бы Создателю в ответ –
Из снов, из слов, из междометий
Лишь то, чего на свете нет.

 

Прозрачность марта

Прозрачность марта уступает
задумчивости дымки вербной,
когда сквозь слово проступает
благословенье Вести первой,

из уст Архангела летящей,
разлитой по весенним веткам,
в строке Евангелья горящей
пред нами два тысячелетья,

чтоб мир, пронзенный гимном птичьим
и звуком ангельского пенья
вдруг осознал свое величье,
вняв тайне Боговоплощенья,

вняв тайне высшего начала,
входящего в земные вещи,
летящего сквозь мир печалей
как Свет сквозь тьму летит – Предвечный…

 

Час молитвы

Время рухнуло в рыхлый
Кресел прохладный шёлк.
С птицами – жизнь притихла,
час молитвы пришел.

В жизни меняется многое –
времени долог плен,.
но неизменно-строго
вечность глядит со стен.

Коврик вечен истёртый –
молений бесчисленных след –
его положил пред киотом
предок, быть может, дед…

Память – не исчезает,
древняя тянется нить,
рука твоя твердо знает –
как крестом осенить.

Разрозненны, грешны, разны,
родства не помнящих, вех –
мы только молитвой связаны
единой, одной на всех.

Также молился кто-то
тысячу лет назад,
так же летел с киота
прощающий Божий взгляд…

 

Жизнь, подсказанная Птицей

Божье Имя быстрой птицей
Надо мной прошелестело
Обожгло крылом страницу
В сень иконы возлетело

Там – раскрытые лежали
На руках Того, Кто судит,
Те тяжелые скрижали,
Где написано – что будет

Я от Аз до дальней Ижицы
Жизнь читала до рассвета,
Жизнь свою по этой книжице,
Путь подаренный поэту,

А потом вплетала строки
В обожженные страницы –
Перевод судьбы, подстрочник,
Жизнь, подсказанную Птицей…

 

Еще мы не теряем к жизни вкус

"Дрожит вокзал от пенья Аонид..."
Осип Мандельштам

Еще мы не теряем к жизни вкус,
хотя в уме уже печали множим.
Еще дрожит над нами пенье Муз
и двери в комнатах поют до дрожи,

и вторят музыке сплетенных рук
и учащенным переливам сердца...
Как горизонт, далек последний круг,
но в той черте уже открыта дверца.

Еще есть Слово, чтоб его сдержать,
слова, чтобы шептать, молить, пророчить,
морозный воздух, чтобы им дышать
какой-нибудь Рождественскою ночью,

когда над нами медленно кружит,
как будто приближая к новой вере,
то пенье Муз, что над землей дрожит,
и звук плывет в распахнутые двери...

 

А твоя калиточка

А твоя калиточка
в Рай – росой залита,
путь строки – как ниточка,
веточка молитвы

привита на дереве
– скоро листья брызнут –
вот и нам доверена
ветка с древа жизни,

вот и нам отпущена
капля вечных соков,
лишь бы в райской куще той
древо не засохло.

Здесь – строка проложена
ниткой тоньше волоса,
там – она продолжена
чьим-то вечным голосом.

Жизни крона-сеточка
облаком венчается,
но молитвы веточка
в ней – твоя – качается…

 

И предвечный свет...

Как земной с тобою начать разговор,
если до сих пор – нездешний не кончен.
У последней двери сорван затвор,
ветер – это ключ к язычку колокольчика.

Потому – чуть меньше грызет тоска
в новой жизни, что – на мою похожа…
Как узнать мне – сколько осталось песка,
что бежит до часа последней дрожи,

пробуждая шорох пустых страниц,
где строка , как лезвие – тоньше волоса.
В каждом дереве прячется пенье птиц,
хор чужих голосов – твоего нет голоса…

Здесь вечерний туман надо мною сед,
но лучей сквозь него пробиваются брызги,
и в стихах – обрывки наших бесед,
и предвечный свет – над свечным огрызком…

 

Пред иконой святого Александра Невского

До какой восходить нам черты? –
кто предскажет, какая Кассандра…
Но в тебе проступают черты
князя, Невского Александра…

Пред иконой стою вновь и вновь,
сквозь века повторяется сходство,
пробивается древняя кровь –
кровь святых… Признаю превосходство.

Предуказан тебе, в высь – крутой
путь смирения, трудный, как подвиг,
в непрестанной молитве святой
ты стоишь, забывая про отдых.

Я склонюсь пред тобой, Ангел-князь,
Ангел-воин в невидимой битве…
Тонких линий иконная вязь –
непрестанною льется молитвой.

 

В великой тишине – Великий пост

Вновь – пенье птиц и входит в дом весна
в те комнаты, что синевой одеты,
и зимняя уходит тишина,
как песня, что осталась недопетой.

Любая фраза виснет, как вопрос,
тот, на который не даешь ответа…
В великой тишине – Великий пост
растет свечой, негаснущей от ветра.

Я мою окна, жду пасхальных дней,
Лучи сжигают серую невзрачность
сугробов, и становится видней
весны первоначальная прозрачность,

которая укроется листвой,
припудрится горячей летней пылью –
она заглушит прежний голос твой
войдя пробелом в наши сны и были…

 

К Благовещению

Лучей летучие спицы
нанижут дрожанье капели
в последний день первой седмицы,
в день северного апреля,

когда календарный квадратик,
недаром, сияньем отмечен,
день этот – не числам кратен,
а дальним пределам вечности.

И в каждом доме, где верят,
в последний день первой недели
распахнуты окна и двери
для шелеста крыльев апреля,

когда приглушаются звуки
другие, иные напевы…
В день этот сложены руки
с молитвою перед Девой…

 

Мы в Рай идем всегда по одному

Над этим полем льется тишина –
она у нас еще зовется Богом –
здесь тает снег, здесь царствует весна,
растет строка, как новая дорога.

Разрежен воздух – все же можно жить,
из слов – нелепых всё же – лепишь фразы,
и продолжаешь белый свет любить,
и этой жизнью – Богу ты обязан.

Слова в тетрадь роняешь не спеша,
они растут, как зёрна откровений,
кому-то снова говорит душа –
как хорошо, что в жизни – перемены.

Апрель неверный. Вербы первой дрожь,
весенний сок, березы ствол надпилен...
Ко мне ты не воротишься, ну что ж –
но до небес круг бытия расширен.

Вновь разгоняю над страницей тьму,
и смерти говорю: "Твое – где жало?" –
Мы в Рай идем всегда по одному,
какая б нас рука не провожала.

 

К Страстной неделе

Пушистая вербная веточка
брошена брешью-границей
на календарную сеточку –
перед Страстной седмицей.

Склоняется Магдалиною
душа в покаянии страстном,
молитвы бегут лавиною,
как миро из алавастра.

На леонардовой Трапезе
вечные краски не сохнут,
звезды – свидетели праздные,
плачут лучами на окнах.

На Вечери Тайной, где сужен
учеников круг верный,
земной завершается ужин –
небесным причастием первым.

Еще вспоминается чудо –
на брачном пиршестве в Кане...
Но держит уже Иуда
в душе – предательства камень.

И льется молитвы дорога,
к Масличной ведущая чаще,
где Сын вечный – просит у Бога
о том, чтобы минула чаша.

На календарную сеточку,
перед Страстной седмицей,
пушистая вербная веточка
брошена брешью-границей...

 

Нас песнь Давидова влекла

"И если бы земля могла, она бы Пасху проспала
под чтение Псалтыри…"
Борис Пастернак

Нас песнь Давидова влекла,
Единственная в мире,
И близилась ночная мгла,
Но из лампадного угла
Полоска света пролегла,
И абрис вечного крыла
Качнулся над Псалтырью.

Краюха райского тепла
Обломком лунным светит
Над той рекою, где ветла
Ветвями клонится, светла,
В потоки первого псалма
Сквозь три тысячелетья.

И ветер бьет в колокола,
Звук – тишины предтеча
Вольется в сердце, как игла,
Лишая дара речи.

И ветер, тишины лишен,
Перебирает чётки
Дрожащих почек… Льется звон
В церковные решетки.

И гулом вечности объят
Свод, завершенный строго
Крылами ангелов, чей ряд
Оплакивает Бога.

Толпа молящихся стоит
И долгой вереницей
Сквозь дым кадил и плач молитв
Подходит к Плащанице.

И от рассвета до зари
Природа плачет вдосталь –
Залиты грустью пустыри,
Читается Апостол…

Вослед за звуком – Тишина
Приходит в час весенний…
Смерть Тишиной побеждена
В Святое Воскресенье…

 

Идем мы – на Вечный зов

Как на ладони – вся жизнь на виду,
путь ясен – как дважды два.
На Запад Солнца с тобой пройду
я, может быть – поприща два.

И я не замечу в твоих глазах
соринки, они чисты –
ведь были омыты в моих слезах,
когда мы сжигали мосты.

Брат мой, нет нам пути назад,
потерян прежний покой,
лишь потому, что до райских врат
осталось – подать рукой.

Только прошу тебя, не спеши,
пусть будет далек горизонт…
Свете Тихий моей души,
Идем мы – на Вечный зов…

 

Молитвою к Тебе – оправдан этот день

Прозрачен как лоза
строфы моей виток,
чтоб ангела слеза
дала строке исток.

Как волны на песке,
день минувший затих,
к единственной строке
прибит волною стих,

чтоб облаком взойти,
далеким как мираж,
чтобы признести
в молитве – "Отче наш…".

По жизненной тропе
то свет летит, то тень,
молитвою к Тебе –
оправдан этот день…

 

"Пусть цвет небес вберет река,
что жизнью на земле зовется"

Иных времен вплетен язык
в ночное русло старой песни,
пусть станет незаметен стык
там, где подкова гнется перстнем,

лучом пригвождена к вратам,
что далеки от двери дома…
Простим наветчикам, врагам,
подняв дорожный груз котомок.

Пусть цвет небес вберет река,
что жизнью на земле зовется,
в путь нас проводят облака,
звезда, что светит нам в колодце.

Она не гаснет даже днем,
и мы идем на свет влекущий,
спасаясь медленным огнем,
для нас из глубины идущим.

Что нам – земная клевета? –
она спадает шелухою,
сжигает злую речь звезда,
пробив Рождественскую хвою.

К полуночи – дом дальний чист,
там на дверях подкова стынет…
Старинной песни путь кремнист,
и внемлет Божеству – пустыня.

 

Окружи молитвой-тишиною

Окружи молитвой-тишиною,
чтобы время замедляло бег,
чтобы я могла, подобно Ною,
в бедном доме выстроить Ковчег,

Окружи меня молитвой, чтобы
по тропе бежала я на склон,
чтобы с высоты услышать шепот
риз резных, спадающих с икон.

Для молитвы нужно слов так мало,
речи медленной прозрачна ткань,
словно вовсе не существовала
между небом и землею грань.

Окружи меня той тканью млечной,
той несбыточной моей мечтой,
чтобы вместо речи человечьей
я твой шепот слышала святой.

Окружи меня молитвой, чтобы
речи те, что были далеки,
стали близки, словно тихий шепот
вечности – вдоль времени-реки.

Чтобы слово падало на губы
и слетало, словно лепесток,
с высоты, где ангельские трубы
песни каждой создают исток…

 

Скоро будет "Петр и Павел"

"Савл, Савл, что ты Меня гонишь..."
Деяния апостолов

Ливня благо, льется влага,
нитка дождевая рвется.
Ты мне скажешь – скоро август,
видишь, он сквозь дождь крадется...

Снова слушать неба всхлипы,
плачи из глубин растущие,
дождь идет, срывая с липы
куполки ее цветущие.

Скоро будет "Петр и Павел" –
скатерть раскатаем по столу...
Ты мне скажешь – день убавил
нам один из двух апостолов.

Пусть евангельская пряжа
волнами спадает плавно,
притча медленно расскажет –
превращенье Савла в Павла...

Ты мне скажешь – нам в дорогу,
в долгий путь, где август зреет,
там, как Павел, встретим Бога,
пусть ослепнем, но – прозреем.

 

Первая Книга Царств

"Давид был призван во дворец,
и когда он приходил и играл на гуслях,
тогда Саулу становилось
отраднее и лучше, и злой дух отступал от него".
Первая Книга Царств

Не надо других лекарств –
песни святая водица –
Первая Книга Царств,
тысячная страница.

О том, что свершалось встарь,
строки с Небес сходили –
"Разве Саул, наш царь,
пророк?" – там говорили...

Отрок-Давид подул
в свирель... И развеселился,
от зла отошел Саул –
отроком царь пленился.

Там играет Давид –
на гуслях, свирели, лире...
Саул не помнит обид,
волны веселья в мире.

И высыхает исток
варварства и коварства,
музыки крепнет росток –
Древом Первого Царства.

И уходит печаль
из Саулова сердца –
в тысячелетнюю даль
музыки псалмопевца.

Не надо других лекарств –
из слов вырастает кладка
строк Первой Книги Царств...
Голоса вьется закладка.

 

День Преображения

Рассветной далью без названия –
окно горит открытой раной,
лучи, целящие, незванные,
вступают с болью в бой неравный.

Я вглядываюсь в дни умершие
и вижу, что устроен просто
сей мир… И жизнь, как землемерша,
отмеривает даль – по росту.

Я выйду на веранду мокрую,
пройду по травам, сбритым колко –
спадает лист, покрытый охрою,
но сосен – держатся иголки.

Листвы предсмертное брожение,
как эхо прежних разговоров.
Я знаю, День Преображения
уж близок, он настанет скоро.

И кажется, порою раннею
прервется жизнь на полуслове,
оденет каждого сияние –
там, на невидимом Фаворе.

 

К Успению Богородицы

Небо медленно сеет осеннюю влагу,
ты ее не стирай – пусть скользит по лицу,
словно слезы о том, что сей царственный Август,
Богородицын месяц, вновь подходит к концу.

Над землей встало облако – в оцепененье,
и упала от облака млечная тень,
Богородицын сон называют – Успеньем,
Богородицын час, Богородицын день.

Невидимо апостолы встретятся вместе,
как толпа облаков, что ликуют вдали,
и об этом потянутся первые вести
во пределы Вселенной, за пределы Земли.

И готовы к полету все слова в даль страницы,
чтобы этого дня обозначить черты,
и над озером кружатся вести, как птицы,
задевая крылами сталь остывшей воды.

Вести тянутся за – горизонт, к мелколесью,
скорлупа позолоты осыпается с крон...
Это – день тишины. Это – час равновесья,
Богородицын час, Богородицын сон...

 

Одиночество – это...

Как запретное, прошептать
все тебе – о тебе стихи...
Одиночество – это тать,
и шаги его так тихи.

И тебе – не успеть пропеть
песни все обо мне, певец.
Одиночество – это плеть,
от нее на сердце рубец.

Мы шагами не сможем свить
долгий путь – от крыльца до крыльца.
Одиночество – это нить,
у которой не будет конца.

С рельс серебряных надо сойти –
заросла словами строка –
до конца ее не пройти,
обжигает трава высока.

Мне тебя не суметь вернуть,
даже сделав ответный ход,
одиночество – тоже путь –
как в родную страну исход.

Одиночество – это плот,
на котором плывешь один,
пока выступит смертный пот,
когда только Бог – господин.

Впереди – "не промер, а провал",
неземная в нем тишина...
Одиночество – это вал,
жизнь смывающий, это – волна...

 

Под Рождества Звездой

"Но если по дороге – куст встает..."
Марина Цветаева

Пусть снег здесь падает густо
на куст, когда мы к зиме
идем, чтобы не было пусто
нам – путникам в долгой тьме,

в невидимых линиях плена
земного – мелькание вёрст
нам нужно, как во вселенной
необходимо звёзд

мерцание, жар, вращенье,
скопление точек-вех,
чтоб снега прикосновенье
не тяжелило век,

а только их остужало
подобием влаги той,
что в зимней купели дрожала –
под Рождества звездой,

чтоб снег на челе держался,
как в час тот, как первый венец,
когда на земле рождался
земли и неба Творец,

чтоб падал снег осторожно
на Бога – из Божьих уст,
как ночью, во тьме дорожной
на придорожный куст.

 

Мы странники – оттуда

Мы странники – оттуда,
из стран, которых нет,
пришельцы, ищем чуда,
во тьме сокрытый свет.

Уходим осторожно
во мглу безумья зим,
где пушкинский треножник
стоит, неколебим.

Там – дом стоит без крыши,
но ступишь за порог –
из каждой строгой ниши
неслышно смотрит Бог.

И лист сырой бумажный
плывет издалека,
и вырастает влажно
из-под пера строка.

И слов иголки-спицы
затеряны в стогу,
страница белой птицей
мерцает на снегу.

Колеблется треножник,
но время подойдет –
прохожий осторожно
страницу перечтет.

И вслед пойдет за нами,
в страну, которой нет,
где промелькнет меж снами
во тьме сокрытый – свет.

 

Поэт уходит из мира во сне

Поэт уходит из мира во сне,
но не говорите себе – Он умер...
Бессмертие длится лишь в тишине,
а смерть пребывает в житейском шуме.

Поэт уходит, держа в руках
одну лишь подругу – подругу-лиру,
струны ее зазвучат не в такт,
как лебединая песня миру.

Поэт уходит по той же тропе,
что он проложил – по всхолмиям строчек.
Уходит, покорный той же судьбе,
которую он в стихах напророчил.

И Царство его – не от мира сего...
Во сне он вернется в иную обитель.
И пусть нам с Земли не видно его –
оттуда он смотрит на нас, Небожитель,

на Землю, где он столько лет тосковал,
где он – просто умер – а там он проснулся.
Он просто во сне незаметно вернулся
к Тому, кто все строки ему диктовал.

 

"Господь-даждь-днесь-насущнейшего-хлеба..."

Душа заключена в темницу-плоть,
земля укрыта бесконечным небом,

но часть его, быть может, лишь ломоть
"Господь-даждь-днесь-насущнейшего-хлеба..."

Остыла жизнь, как опустелый дом,
и негде – от небытия согреться,

как дом, мы в землю, в прошлое врастем,
но нам от неба никуда не деться.

Скрип половицы, словно скрипки дрожь,
дорожный плач по рубежам недавним,

его повторит частый плеск ладош –
стучащихся в пустые окна ставней.

Воздушные пути, как нить, просты,
и жизнь по ним так просто пролетела,

чтобы душа смотрела с высоты
на землю, как на сброшенное тело...

Попробуй, на весах воздушных взвесь
кусок земли или кусочек неба,

с которого ты слышишь – "Даждь нам днесь,
Господь, ломоть насущнейшего хлеба..."

 

Луча холодная соломка

Луча холодная соломка
уколет сердце, но без боли,
на лунной скатерти солонка,
и в ней – земной – крупицы соли.

Скупой паёк – когда-то роздан,
или просыпан был из дали...
Быть может, это просто звезды,
которые на стол упали,

когда над нашею судьбою
по ним гадали долго-долго...
Но я их разделю с тобою –
небес прозрачные осколки.

Чтоб ты добавил эту горстку
к снежинкам, спящим на пороге,
когда уйдешь, считая вёрсты,
один – но по моей дороге.

Ведь нам с пути уже не сбиться,
с той бесконечности, что кругом
очерчена, где звезд крупицы
о чем-то говорят друг с другом...

 

Мы дважды в жизни стать хотим святыми...

Жизнь – отраженьем, к ночи, зреет в окнах,
и полночи примета – горяча
свеча... В окне из хлопьев соткан
воздушный холст, морозная парча.

И на деревьях, как на прочных сваях –
небесный дом, там – огонёк-звезда...
И в этот час я Книгу открываю –
той жизни, что не сбыться никогда,

которую и мы прожить мечтали,
но преступили книги той закон,
который нам когда-то свыше дали –
он повторен нам в линиях икон,

его вдыхаем мы в лампадном дыме,
он фимиамом обвивает нас...
Мы дважды в жизни стать хотим святыми –
вначале в детстве, позже – в смертный час.

Две эти даты связаны отрезком
пути, который мы пройти должны...
А жизнь другая светится на фресках,
под куполами вечной тишины.