История Русской Церкви
Проф. П. В. Знаменского

Состояние религиозного образования народа.

Простой народ был обязан этим самому отделению от него высших классов, заживших среди него каким-то особым полу русским племенем; он сохранял целиком старую жизнь еще дореформенной Руси и относился ко всем представителям новой жизни с полным недоверием. Из просветительных забот правительства в XVIII веке его коснулись разве только заботы об искоренении суеверий, да и то в первой половине XVIII века не столько в видах чисто просветительных, сколько в видах политических. Всем образованием, какое только проникало в его среду, он обязан был одному приходскому духовенству, которое оставалось главным, если не единственным соединительным звеном между ним и образованными классами. Первые попытки к введению народного образования, весьма, впрочем, неудачные, видим при императрице Екатерине II, распорядившейся повсюду заводить для народа бесплатные общеобразовательные школы в тогдашнем культурном вкусе. Но народ отнесся к этим школам с недоверием и продолжал учить своих детей y прежних учителей, хотя и с платою. Возревновав за свои школы и за их “нормальный”, по тогдашним понятиям, метод, правительство стало теснить старых учителей, требовать от них свидетельств об изучении ими нормального метода и закрывать самые их школы, но достигло этим совсем нежеланных результатов: старинный и привычный источник народного образования действительно ослабило, а своих казенных школ все-таки не подняло и народными не сделало. В 1803 г. в указе “о введении наук в России” и в 1836 г. в указе об открытии народных школ при церквах и монастырях правительство снова заявило свое попечение об образовании народа, но пригласило на этот раз к содействию своему благому начинанию и духовенство. Дело пошло удачнее. Духовенство с сочувствием откликнулось на призыв и стало заводить приходские школы на свой собственный счет и в таком большом количестве, что совершенно спутало понятия всех гордившихся своим просвещением людей, которые привыкли толковать о невежестве, обскурантизме и своекорыстии “попов”. В последующее затем время обнаружилось, что самое сильное противодействие развитие народного образования встретило в крепостном праве. До уничтожения крепостного права народные школы только и держались в селениях удельных и казенных крестьян и встречали непреоборимые препятствия в селениях помещичьих, а единственными почти учителями в них были члены местных приходских причтов. При императоре Александре II, в эпоху уничтожения крепостного права, когда вопрос о народном образовании получил особенную, еще небывалую прежде важность, среди духовенства снова поднялось необычайное просветительное движение. Церковно-приходские школы открывались по епархиям целыми сотнями каждый год; духовенство жертвовало на них и временем, и последними удобствами своих тесных жилищ, в которые собирало учащихся детей за неимением особых зданий для школ, и даже деньгами на покупку учебных принадлежностей и на другие школьные расходы. С 1859 до 1865 г. открыто было свыше 21 400 новых приходских школ исключительно одним духовенством. Образованное общество в 1860 г. тоже было возревновало о просвещении народа и стало заводить по городам воскресные школы, но приступило к этому святому делу с нечистым умом и сердцем; в 1865 г. правительство должно было закрыть эти школы, так как они сделались орудием для распространения в народе вредных идей. В 1867 г. они начали открываться вновь, но уже не обществом, а духовенством же при церквах и духовных семинариях.

Самоотверженная просветительная деятельность духовенства не нашла, однако, сочувствия в странной русской “интеллигенции” 1860-х годов. Печать заподозрила самое существование этих десятков тысяч неожиданно возникших школ и горячо затолковала и о невежестве духовенства, и об отсталости его методов обучения, и об узости самой программы этого обучения (т. е. православно-релитиозной) и проч. В министерстве же народного просвещения поднялся вопрос о подчинении всех народных школ министерскому ведомству. В 1862 г. состоялось Высочайшее повеление: приходские школы оставить в ведомстве духовенства, а министерству ведать школы, какие оно откроет само; но такое решение вопроса министерство не удовлетворило. Открывая свои школы, оно старалось войти в труд духовенства, присоединяя и его школы к своим. В этом помогали ему и его денежные средства, из которых оно помогало только тем приходским школам, которые присоединились к министерским, и его чиновники, начиная с попечителей округов, и мировые посредники — все люди новых убеждений, которые нередко прямо запрещали сельским обществам составлять приговоры об открытии новых приходских школ и сбирать на них деньги. В 1864 г. против школ духовенства встали вновь открытые земства, мечтавшие об устройстве народных школ по европейским образцам, с новым — не религиозным, а “культурным” направлением, с новыми методами и новыми учителями, для приготовления которых предполагалось завести особые учительские семинарии и институты. Высказывая всяческое недовольство школьной деятельностью духовенства, в труд его стали входить и земства; приходские школы одна за другой были присоединяемы к числу земских, часто по желанию даже самого духовенства, которое видело в этом единственный способ доставить им хоть какую-нибудь материальную поддержку. Число подведомственных духовенству школ начало поэтому весьма быстро сокращаться; в начале 1880-х г. их осталось всего до 4 000 с небольшим. В 1864 г. для объединения просветительной деятельности всех народных школ учреждены губернские и уездные училищные советы из представителей ведомств и земств под председательством архиереев, но церковно-приходские школы не получили поддержки от этих советов, так как число разных руководителей народного образования, не сочувствовавших деятельности духовенства, оказалось в них преобладающим. Не нашли они такой поддержки и среди большинства вновь назначенных чиновников министерства, инспекторов (с 1869 г.) и директоров (с 1874 г.) народных школ. Все это не могло не отозваться дурно на усердии к школьному делу и самого духовенства. В министерских и земских школах оно очутилось в зависимости от светских лиц, предпочитавших ему своих светских учителей, в обидном пренебрежении и без помощи. Многие земства не желали оплачивать даже законоучительный труд священников, ставя этот труд в число обязанностей самого пастырского звания, другие назначали за него поурочную плату, и притом под контролем светских учителей школ, третьи определяли вознаграждение в форме только наград лучшим законоучителям — все вообще со своей культурной точки зрения считали нужным до минимума сокращать уроки по закону Божию на том основании, что этот предмет специальный и что крестьянские дети готовятся не во дьячки. Не мудрено, что духовенство не только перестало открывать новые школы, но стало уклоняться даже от законоучительства в светских школах. С 1871 г. Св. Синод вынужден был дозволить замещение законоучительских вакансий светскими лицами. Наконец, в 1874 г. и сами архиереи были отстранены от председательства в училищных советах; на место их председателями стали назначаться предводители дворянства; духовенству же в губернских и уездных училищных советах предоставлено иметь только по одному депутату.

Духовное ведомство употребляло со своей стороны разнообразные меры к удержанию за собой влияния на народное образование, но при указанных обстоятельствах все эти меры оказывались безуспешными. Сюда относятся: многочисленные распоряжения преосвященных о том, чтобы духовенство не переставало заводить приходских школ и не бросало законоучительства в светских школах, введение в курс семинарий педагогики и учреждение при них образцовых школ, учреждение при церквах псаломщиков из кончивших курс семинаристов, с поручением им преподавания в приходских школах. Живая связь между церковью и народной школой видимо слабела. Сознание важности этой связи и необходимости для народного образования религиозных основ побудило правительство с 1882 г. снова обратиться к возвышению церковно-приходских школ. В 1884 г. вышло об этих школах новое положение, которое и положило начало новому текущему периоду народно-религиозного образования. Приходские школы и школы грамотности отданы в полное ведение духовенства; для управления ими учреждены епархиальные и училищные советы, а при Св. Синоде (с 1885 г.) центральный училищный совет. Число церковно-приходских школ опять стало возрастать, и к 1890-м гг. с 4500 дошло до 24 600. Еще с 1883 г. государственное казначейство отпускало в их пользу небольшие ежегодные суммы. В 1895 г. на содержание их отпущено было уже 700000 р., а c 1896 г. Высочайше повелено возвысить ассигновку этой суммы до 3 279 145 р., что дало, наконец, возможность придать церковно-приходскому образованию вполне приличную и стройную организацию.

 

Народное сектантство: хлысты и скопцы.

В своей обособленности от образованных классов народ особняком развивался и в религиозном отношении, не веря ничему, чему его желали научить люди этих классов, отстраняясь в иных случаях даже от самого народного из этих классов — духовенства. У него было свое православие, свои и ереси с расколами. Народное сектантство и раскол составляют поэтому только частную, хотя и самую важную, форму многостороннего общего разрыва между образованной по-новому и необразованной по-старому частями русского народа. Одной из самых страшных народных сект, начало которой уходит еще в XVII век, было хлыстовство, или ересь людей Божиих. Учение этой секты представляет собою своеобразную форму народного мистицизма, верящего в такое близкое общение человека с Божеством, которое совершенно уничтожает человеческую личность и делает человека полным воплощением Божества, сыном Божиим по природе, новым Христом. Ряд таких пророков-христов, которым люди Божии молятся и повинуются, как Богу, начинается с муромского крестьянина Ивана Суслова (получившего “божество” в 1649 г., † в 1716), и тянется до последнего времени. У христов этих были свои богородицы, апостолы и мироносицы. Отвергнув все церковные обряды и таинства, хлысты выработали в своих “кораблях” (обществах) свою собственную обрядность, которая состоит в песнях и “радениях” или плясках, имеющих большое значение для возбуждения духовного экстаза y всех вообще мистиков. Среди этих плясок “накатывает на них Дух”, и некоторые истеричные люди начинают пророчествовать. Официальные дела об этой ереси начались с 1733 года, когда хлыстовство было открыто в некоторых московских монастырях. Главные коноводы секты (две монахини и два иеромонаха) подверглись тогда смертной казни, другие сектанты, до 116 человек, наказаны кнутом и сосланы в Сибирь. Правительство не раз обнаруживало к ереси такое же строгое отношение и после, особенно в 1745-1752 гг., оттого еретики постоянно скрывали свои убеждения под покровом непроницаемой тайны. Ересь успела распространиться по всем внутренним губерниям, по Волге, на Дону, на Кавказе и в Сибири. При Александре I, во время мистических увлечений, она получила полную безопасность; к ней пристало довольно много лиц даже из образованного общества, составивших целый корабль около полковницы Татариновой в Петербурге. Новые преследования хлыстов начались при имп. Николае. Нравственное учение секты основано на дуалистических идеях, на призвании тела злым началом в человеке; отсюда первыми правилами этого учения служат — умерщвлять плоть, не пить хмельного и не жениться. Последнее правило, однако, не исключало в их обществе разврата во время самых радений, кощунственно величаемого Христовой любовью.

Такая Христова любовь послужила главной причиной отделения от хлыстовства скопцов, которые, оставив y себя почти всю хлыстовскую догматику и обрядность, до крайности развили нравственное учение об умерщвлении плоти, требуя от всех оскопления. Основателем этой секты в половине XVIII столетия был орловский крестьянин Кондратий Селиванов, возмущенный хлыстовским развратом и основавший свой отдельный корабль. Он объявил себя сыном Божиим “искупителем” (т. е. оскопителем), пришедшим спасти род человеческий “от лепости” (сладострастия), крестить “огненным крещением” и “сокрушать душепагубного змия” (т. е. оскоплять). Личность его скопцы слили с личностью имп. Петра III, сына “приснодевы” имп. Елизаветы Петровны. Учение его первоначально распространялось в Тамбовской и Рязанской губерниях, но потом проникло всюду. При Екатерине Селиванов был сослан в восточную Сибирь, но при Павле I возвращен оттуда и посажен в дом сумасшедших, а при Александре I жил в покое и в большой чести в самом Петербурге. K скопчеству пристало здесь несколько лиц из образованных классов. B 1819 г. дознано было, что оно проникло в армию и что в него увлечены два племянника самого генерал-губернатора Милорадовича, — офицеры. Тогда против него приняты были, наконец, строгие меры. Селиванов был заключен в Спасо-Евфимиев монастырь, где и умер в 1832 г. При имп. Николае секта эта признана была самой вредной, что заставило ее окружить себя строжайшей тайной и лицемерием. Обе секты — и хлыстов, и скопцов — в корень извращающие все христианство, не могут быть в собственном смысле названы даже еретическими — это общества вовсе нехристианские.

 

Духоборцы, молокане и штундисты.

B половине XVIII столетия в южной России появилось общество духоборцев, основателем которого был казак Силуан Колесников; потом оно перешло в Тамбовскую губернию, где проповедниками его сделались одноверец Побирохин и беглый гвардеец Капустин. Духоборство выступило с безусловным отрицанием всей религиозной внешности во имя поклонения Богу духом и истиною. Отрицая не только авторитет церкви во всех его видах, но и всего почти внешнего откровения, ересь признала единственным источником веры “книгу животную” или слово Божие внутреннее, т. е. допустила полный произвол в делах веры. На основании внушений этого внутреннего слова еретиками принято понимать и внешнее откровение, Св. Писание, имеющее, по их мнению, только второстепенное значение пред внутренним. При таком произволе в делах веры духоборцы не развили y себя определенной догматики. Трудно сказать, верят ли они даже в истинного Христа, так как толкуют только о внутреннем слове, которое будто бы совершает внутри человека то же самое дело искупления, что и Христос, рождается в сердце верующего, проповедует, страдает, умирает и воскресает, а также — признают ли они первородный грех и искупление в христианском смысле, так как, по их словам, каждый отвечает лишь за свои собственные грехи, и грех Адама был только его личным грехом. Обрядность секты самая упрощенная, состоит только в чтении и пении некоторых песен, не имеет ни праздников, ни постов, ни обрядов на разные частные случаи жизни. Духоборчество распространялось первоначально в Тамбовской, Харьковской и Екатеринославской губерниях, затем перешло на Волгу, на Дон и в Сибирь. До Александра I духоборцев преследовали, отдавали в солдаты, ссылали в Колу и в Сибирь, потом они снискали себе особенное расположение y русских мистиков и y самого императора; им отведены были для поселения богатые земли на Молочных водах в Мелитопольском уезде, где они прекрасно устроились. При Николае I переселения их сюда были прекращены и их стали ссылать на Кавказскую пограничную линию. Секта их была отнесена к числу “более вредных”.

Как из хлыстовства выделилось скопчество, так из духоборства выделилось молоканство. Основателем его был зять Побирохина портной Семен Уклеин, возмущавшийся непочтительным отношением духоборцев к Св. Писанию. Он признавал Св. Писание обязательным для христианина даже в ветхозаветных предписаниях обрядового характера, например, о запрещенных в пищу животных и т.п.; впрочем, последователи его стали толковать подобные предписания в таинственном смысле. В догматическом учении молокане отвергли равенство лиц Св. Троицы и истинность тела Христова, считая Его рождение, страдания, смерть и воскресение только мнимыми. Учение о христианском равенстве всех доведено ими до отрицания всяких властей, а равно законов, судов, присяги и государственной службы, особенно военной. В богослужении они завели более сложную обрядность, чем духоборцы, лучшее пение и разные моления на частные случаи жизни. Скоро молоканство начало распадаться на разные толки. Признание обязательности ветхозаветных предписаний сделалось поводом к выделению из него сект субботников и жидовствующих, а докетизм в учении о Христе сблизил некоторых молокан с хлыстами, y которых они заимствовали и богослужебные радения (прыгуны на Кавказе), и породил между ними явления разных “Христов, Илий и Энохов”; некоторые (секта общих на Кавказе же) старались провести в устройстве своего общества принцип общения имуществ. Правительство всегда относило молоканство к числу сект вредных, но в царствование Александра I и они попользовались разными милостями, больше, впрочем, вследствие смешения их с духоборцами, а не сами по себе.

Все перечисленные секты немало воспользовались для своего учения разными мистико-протестантскими учениями, издавна бродившими на юге России, где было много иноверных колоний с запада. Во второй половине XIX столетия здесь же и по всей Малороссии быстро пошла в силу новая секта штундистов, обязанная своим происхождением и самим названием (Stundе — час) прямо влиянию немецких колонистов. B ней заметно даже политическое тяготение к немцам. Признавая единственным источником вероучения Св. Писание и толкуя его совершенно произвольно, большей частью аллегорически, штунда тоже дошла до полного отрицания иерархии и обрядов, в учении об искуплении приняла кальвинский детерминизм, в учении о таинстве крещения — анабаптизм с отрицанием крещения младенцев, в учении о причащении — чисто протестантские понятия о причащении “на Св. вечери” духовным телом и кровью Спасителя под видом хлеба и вина. Некоторые штундисты отвергают и эти два таинства. Богослужение штундисты устроили в форме общественных собраний, под управлением выборных старцев, учителей и служителей диаконов, для общего чтения и толкования св. Писания, пения особых стихов, часто прямо заимствованных y протестантов, и раз в месяц для преломления хлеба на священной вечери и причащения. С юга России штунда успела проникнуть и на север, и в последнее время сделалась предметом больших забот и огорчений для православной Русской церкви.

С 1874-1875 гг. явилась еще секта пашковцев, во главе которой встал полковник Пашков, проповедовавший протестантско-мистическое учение с голоса некоего лорда Редстока, английского проповедника, бывшего в Петербурге в 1874 г. Секта эта, впрочем, мало популярна. Также мало популярны недавно распространившиеся в “интеллигентных” кружках противохристианские идеи графа Л. Толстого.

 

Раскол старообрядства.

Более всех видов сектантства в народе распространялся и усиливался раскол старообрядства, более понятный и сродный обрядовому направлению народной религиозности. Внутренняя рознь в русском народе, возникшая в XVII в., когда одна часть народа отделилась от другой в раскол, обвиняя последнюю в измене старой вере и в “сложении с греками и униатами”, достигла высшей степени во время Петровской реформы, когда преобразованное общество “сложилось” еще с немцами. Раскол получил тогда необыкновенную силу в народе и сам дошел до высшей степени изуверства. Все действия Петра раскольники толковали применительно к разным признакам пришествия антихриста; в титуле императора (читали: император) усмотрели число 666, доказывали, что с учреждением Синода он принял на себя власть не только царскую, но и святительскую и Божию, стал истреблять остатки православия и учинил всенародное описание (ревизию), исчисляя живых и мертвых, дабы никто не мог укрыться от руки его. Раскол принимал окончательно противогосударственное направление, с которым государству непременно приходилось считаться. Государственный ум Петра, к счастью, довольно скоро разобрался в этом смешении религиозных понятий с государственными, и успел установить новые, более рациональные начала для определения отношений государства к расколу: он не стал преследовать раскольников за одни их религиозные мнения, а преследовал их только за одни их противогосударственные движения и выходки, и первый из русских государей дал им право гражданства, под условием только открытой записи в раскол и, в отличие от православных, лишения некоторых гражданских прав и двойного платежа подушного оклада. После этого (с 1714 г.) преследования правительства исключительно обратились против раскольников тайных, которые своим уклонением от записи в двойной оклад сами отрицались от государства, и против фанатических расколоучителей. Меры против тех и других были ничем не мягче мер, употреблявшихся в XVII в. против всего раскола вообще. Такой характер отношений к расколу удержался и при преемниках Петра в течение всей первой половины XVIII в. Духовная и гражданская власти впервые получили теперь возможность делать прямые воззвания раскольникам с приглашением к отрытому разъяснению всех их недоумений в беседах с православным духовенством без всяких стеснений и страхов. Появились капитальные раскольнические произведения, в которых раскол откровенно высказался со всех более серьезных своих сторон, каковые сочинения братьев Денисовых: “Поморские ответы”, “История о отцах и страдальцах Соловецких”, “Виноград Российский”. Явились и солидные опровержения раскола в “Розыске” св. Димитрия, в “Пращице” сильного борца против раскола Питирима Нижегородского, который и сам происходил из раскольников, и в “Обличении неправды раскольников” Феофилакта Лопатинского (изд. 1745 г.).

Раскол, по-видимому, сам ослаблял себя внутренним разделением; внутри его и поповщинских и беспоповщинских толков шли постоянные споры о перекрещивании совращенных из православия, о приеме беглых попов, о браке, об отношении к правительству и молитве за царя, о титле на кресте и т. д.; все эти споры вели к новому дроблению раскола на толки. Но такое разделение нисколько не ослабляло самого отделения раскола от господствующей церкви; всякий, и старый и новый толк, относился к ней с одинаковым фанатизмом. Не довольствуясь одними беглыми попами, поповщина старалась завести y себя свою собственную иерархию и делала несколько попыток сманить к себе какого-нибудь архиерея, хоть из-за границы, из Молдавии или Греции. Следствием этих попыток было появление в ее среде нескольких архиереев-самозванцев, каковые были: Епифаний на Ветке (1724-1735), обманом получивший сан архиерейский в Яссах и кончивший свои похождения обращением в православие по разорении Ветки русской военной силой; беглый дьякон Афиноген в Стародубье (1751 года), не имевший вовсе сана епископского, поступивший после в военную службу к полякам, и беглый монах Анфим, получивший (1753 г.) заочное посвящение в епископы от Афиногена, в 1757 г. утопленный в Днестре некрасовскими казаками. Дробление на толки продолжалось в расколе и во вторую половину XVIII в., особенно по вопросам о приеме беглых попов, о мироварении, браке и отношениях к церковной власти, но оно и теперь не помешало расколу воспользоваться для своего усиления власти всеми благоприятствовавшими ему новыми обстоятельствами.

Екатерина II отнеслась к раскольникам с той же веротерпимостью, как и ко всем вообще вероисповеданиям в империи; раскольников, бежавших за границу, она снова пригласила в Россию и отвела для их поселения хорошие земли (в южном крае и в Поволжье), на суеверия раскольников смотрела сквозь пальцы и старалась ничем их не тревожить; в 1783 году свобода веры была предоставлена раскольникам открыто — отменен был двойной с них оклад, отменены особые их списки и самое название “раскольник”, дозволено избирать их на общественные должности. Приниженный раскол заметно поднял голову. Кроме старых его средоточий — Поморья, Стародубья и Керженца, из воротившихся в Россию заграничных раскольников y него образовалось еще новое средоточие на Иргизе с богатыми скитами, в которых были не только часовни, но и церкви. Образовались большие раскольнические общины в самой Москве — поповщинская — Рогожское кладбище, и беспоповщинские — Преображенское кладбище федосеевцев и Покровская часовня поморцев. B царствование Александра I раскол сделался еще сильнее и смелее. Московские общины достигли в это время замечательно цветущего состояния и полной независимости от полицейского вмешательства; около них, как бы волшебством, возникли целые улицы и кварталы, фабрики и другие промышленные заведения, все наполненные раскольниками и беглыми; Рогожское кладбище поставляло от себя беглое священство на всю Россию. B 1822 г. государь дозволил поповцам открыто держать беглых попов и содержать часовни и церкви — не строить их только вновь. Надзору полиции с 1820 г. поручены были только беспоповцы (федосеевцы), между которыми обнаружены были явления разврата и детоубийства; кроме того, их снова не велено было выбирать на общественные должности. Но снисходительное отношение к расколу имело и добрые плоды — оно послужило сильным побуждением к появлению в раскольнической среде первых начатков примирения с православной церковью в форме единоверия, начавшегося в конце XVIII в. в Стародубье и на Иргизе. Главными деятелями при введении единоверия были стародубский монах Никодим, иргизский Сергий, протоиерей охтенской церкви в Петербурге Андрей Журавлев (из раскольников) и митрополиты Гавриил и Платон; последний написал и самые правила единоверия, утвержденные в 1800 г. Св. Синодом. При Александре единоверцам дана была даже особая типография для печатания богослужебных книг в старинном виде как для себя, так и для раскольников.

Новые строгости против раскола начались при имп. Николае. Раскольники опять были лишены прав на общественные должности и на запись в гильдии; общества их признаны незаконными; крещение и браки между раскольниками признавались только тогда, когда были совершаемы в православных церквах; запрещено строить и починять их молитвенные здания; публичное оказательство раскола и его пропаганда воспрещены безусловно. В 1842 г. Св. Синод распределил все раскольнические и другие секты на 3 разряда, с которыми и сообразовались потом все гражданские против них меры: 1) секты вреднейшие: иудействующие, молокане, духоборцы, хлысты, скопцы и беспоповцы, отвергавшие молитву за царя и брак; 2) вредные — те из беспоповщинских, которые допускают брак и молитву за царя; 3) менее вредные — поповщинские. B таком положении раскол оставался почти до последних снисходительных к нему постановлений 3 мая 1883 г., предоставивших раскольникам полные гражданские права и свободу веры только с небольшими необходимейшими ограничениями. Православной церкви предоставлено действовать против него только духовными средствами — полемикой, развитием противо раскольнического миссионерства и публичными собеседованиями, открывшимися еще с 1870-х годов.

Из событий во внутренней жизни раскола замечательно возникновение y поповцев так называемой Австрийской иерархии. После отмены прежнего дозволения раскольникам держать беглых попов раскольнический собор в Москве в 1832 г. порешил непременно добыть себе особого архиерея и собрал на этот предмет богатые средства. После многих странствий поповщинские ходоки в 1846 г. наконец нашли такого архиерея. Это был лишенный кафедры боснийский митрополит Амвросий живший в большой нужде в Константинополе. Он согласился перейти к раскольникам за 500 червонцев годового оклада. Кафедрой для него назначен был раскольнический монастырь в Белой Кринице (в Австрийской Буковине); его заставили торжественно отречься от Никоновских ересей, перемазали и немедленно приставили к делу хиротоний. Он митрополитствовал недолго; в 1848 году австрийское правительство, по представлению России, убрало его из Белой Криницы в заточение в г. Цилль, где он в 1863 г. и умер, присоединившись перед смертью снова к православной церкви. Но раскольническая иерархия была уже упрочена — он успел рукоположить двоих архиереев — Кирилла и Аркадия Лысого; потом Кирилл рукоположил Онуфрия и Софрония и сам был рукоположен ими в митрополита на место Амвросия, а Аркадий Лысый с Онуфрием рукоположили еще двоих архиереев — Алипия и Аркадия Шапошникова. Все эти архиереи получили себе в турецких и русских владениях епархии и расплодили свое раскольническое священство повсюду. Россия сначала разделена была на две раскольнические епархии — Симбирскую и Владимирскую, или Московскую; на первую в 1849 г. был поставлен некто Софроний Жиров, на вторую в 1853 — Антоний Шутов. Потом, лет за 12, открыт был целый десяток таких русских епархий с многочисленными паствами. Учреждение австрийской иерархии, как и следовало ожидать, повело к новому разделению в расколе: поповщина разделилась на приемлющих и не приемлющих эту иерархию. Затем первые в 1860-х годах, в свою очередь, разделились на две же партии — окружников и противоокружников; поводом к их разделению послужило так называемое Окружное послание ко всем раскольникам, изданное несколькими епископами и раскольническим советом в 1862 г. с целью оправдать украденную y православной церкви иерархию и написанное поэтому в примирительном духе в отношении к православию.

Главой формой примирения раскола с православной церковью в течение всего XIX в. оставалось единоверие. В царствование имп. Николая единоверие было введено на Иргизе (в 1828 и 1836 гг.), на Керженце (с 1849), в Стародубье (в 1847-1848 гг.) и в самой Москве на Рогожском и Преображенском кладбищах (в 1854 г.); единоверческих церквей за это царствование было построено до 150 в разных губерниях. Из обращений в единоверие раскольников за последнее время замечательны обращения в 1865 г. раскольнических епископов Онуфрия Браиловского, Пафнутия Коломенского, Сергия Тульского, в 1867 — Иустина Тульчинского и беспоповца Павла Прусского, сделавшегося замечательным защитником православия и борцом против раскола.